САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (Эпилог-1. Битва за кукурьевское наследство)

Кукурьев не мог уехать ещё долго. Уже началась весна, а он всё ещё жил на Нагорной. Мы с ним остались вдвоём — Головлёв нас покинул и снял квартиру далеко на севере Москвы, подальше от «Нагорной», которая разрывала ему сердце.

А Кукурьев завяз в Москве. В день получки он раздал долги, проставился за увольнение, и у него не осталось даже мелочи на метро. На следующий день коллеги скинулись на билет, и Кукурьев его даже купил, потом вернулся в редакцию и плясал на столе. Упал и повредил ногу. Мы с Головлёвым повезли его в травмпункт, и попали в бесконечную очередь ушибленных, переломанных, получивших по морде. Перелом не подтвердился, но поезд Кукурьев пропустил.

— Не отпускает Москва! — прокомментировал Кукурьев.

Коллеги скинулись ещё раз, купили билеты на дневной поезд. Кукурьев поехал сам (обычно его сопровождали — я или ещё кто-нибудь) и почти достиг успеха. Не повезло ему на финишной прямой, когда он в метро «Комсомольская» направился к выходу на Казанский вокзал вместо нужного Ленинградского. Пока разобрался, пока перешёл дорогу. О, он почти успел! Но на входе его повязала милиция. Чем-то Кукурьев им не понравился. Может, он забыл, что уже не работает в «Творческой интеллигенции» и пытался поставить ментов на место. Его продержали в обезьяннике до утра. Ему снова перевела деньги жена, но у Фёдора, пока он метался по зарешёченному пространству, разрядился мобильный, слетели все настройки, даже время. И его-то Фёдор выставил почему-то по Парижу — на три часа позже. И снова пропустил поезд.

Это стало заёбывать. У меня была Илона, наша любовь зацветала во всём весеннем безумии, но мы бродили по мёрзлым, ни фига не тёплым улицам. Мы не могли пойти к ней — там была соседка, и не могли поехать ко мне — там, в четырёх стенах тошнотворного логова, слонялся отощавший, уже давно похожий на неспокойного, депрессивного призрака великий журналист.

В одну из ночей он реально меня напугал. Часа в три проснулся с криком, стал корчиться, стонать. Его рвало белой пеной. Он явно намеревался умереть. Этого ещё мне не хватало! В доме у Фёдора не было ни одной таблетки.

— Давай вызовем «скорую»? — спросил я в отчаянии.

— Водки! Водки!

У меня было сто рублей. Самые распоследние, было три дня до аванса.

Я побежал за водкой, купил омерзительную чекушку. Я поил ею Кукурьева, как младенца из соски. И босс ожил, здоровье его стремительно улучшилось. Глаза заблестели. Я его, наверное, спас. Но никакой радости не испытывал. Кукурьев заебал.

Он вместе со мной ездил на работу. На проходной его стали задерживать менты, для выяснения личности. Конечно, они его прекрасно знали, просто мстили. И Кукурьев влетал в кабинет через несколько часов — похмельный, трясущийся, взбешённый. К тому же, он научился извлекать выгоду из своих попыток уехать. Он сдавал билеты в кассу за полцены, а деньги пропивал. У меня была девушка, но я почти не мог с ней встретиться. Потому что на шее моей тяжкой гирей висел Кукурьев. Я уныло и бессмысленно возил его по вокзалам, травмпунктам, волочил его с горы на гору, когда мы возвращались на метро «Нагорная», а ходить на двух ногах к вечеру Кукурьев стабильно не мог. Мне уже казалось, что эта легенда журналистики со мной навсегда. А утреннее пробуждение в кошмаре с тошнотой стало уже рутиной.

Никто в нашей редакции уже не верил, что отъезд Кукурьева вообще возможен. Бывший босс уже вошёл в редакционный фольклор. «Да туда дозвониться всё равно, что Кукурьева домой отправить!» — говорили журналисты.

В тот мартовский вечер у Кукурьева снова был билет. А мне снова предстояла бессмысленная поездка по остопиздевшему маршруту. И я знал, что в который раз это ничем не кончится. Кукурьев может упасть на эскалаторе, или поскользнуться на льду — несмотря на календарную весну, ещё ни фига не потеплело. Обязательно случится что-нибудь, и Москва в очередной раз не выпустит Кукурьева. Фёдор был моим крестом. Я его столько нёс, что уже отупел. Теперь просто нёс.

Билет на ночной поезд в купейный вагон купил лично Михалыч — главный редактор. Ну, не лично, а через секретаршу, которая с кукурьевским паспортом пошла в кассу на Савёловский. Кукурьев явно не хотел ехать. Он уже предвкушал, как сдаст этот билет завтра утром. Или прямо ночью. А деньги пробухает. О, я уже видел насквозь этого великого журналиста.

Кухня завонялась. Там что-то протухло. И находиться в этом пространстве, где в пищевых отходах шуршали тараканы, было невозможно. Мы с Кукурьевым держались там до последнего. Но вот уже наступил край. На кухне стало немыслимо сидеть, курить, настолько сильно там смердело. Туда можно было забежать лишь на секунду-две, что-нибудь схватить и бежать прочь, на воздух. И закрыть, закрыть дверь, как можно плотнее! Как в проклятом доме, где бродят зомбаки.

В какой-то из набегов на кухню я выволок оттуда кресло, табуретку. Спасти стол я был не в силах. Зато теперь Кукурьев мог сидеть в кресле. Стол заменяла огромная коробка, перевёрнутая дном кверху. И на этой коробке стояла початая бутылка водки — не первая за вечер. До отхода поезда оставалось ещё часа три, и Кукурьев убивал время. Пил водку в моей компании.

Мы уже не разговаривали. Необходимость отпала. То ли это я отупел. То ли Кукурьев в последнее время стал очень немногословен, хотя у него и зажил пострадавший от морозов язык. Но говорить бывший босс стал много хуже. Я пил, как нырял в кишащие водоворотами и акулами воды — меня крутило, мутило, трепало, чьи-то клыки потрошили меня как будто изнутри. Но потом становилось хорошо и вонюче. Наши тосты были без слов. Кукурьев мычал, и мы пили. В какой-то момент мне стало казаться, что великий журналист реально превратился в животное, как поздний Шариков, что он пережил обратную эволюцию, и скоро даже на двух ногах разучится ходить, не то, что разговаривать. Но вдруг понял, что я и сам превращаюсь в животное с ещё большей скоростью. И да — мы ничего не ели. У меня не было денег, у Кукурьева тоже. Но на водку откуда-то всё время находилось. В обед я жадно жрал печенюшки из ларька, от которых крутило в кишках.

После очередного му-му-тоста Кукурьев рухнул на пол, вместе с креслом, набок. Коробка тоже пришла в движение, но водку я спас. А вот Кукурьев валялся на полу, без всякого стремления подняться. Что делает упавший человек? Он тут же встаёт. Упавший же Кукурьев даже не предпринимал попыток пошевелиться. Он лежал. Он не умер. Потому что улыбался, словно достигнув нирваны.

«А ведь мне его поднимать, — подумал я. — Мне волочить его в метро. По поездам и пересадкам. Тащить его сумку. Держать на эскалаторе. Сажать в поезд».

Всё было зря. Я знал, что ни до какого вокзала мы не доедем. Что завтра, терзаемые похмельем, мы вновь повлачимся в редакцию. Где Кукурьев уже осточертел даже тем, кто его любил и уважал. А я в очередной раз усугублю свою репутацию человека, которому ничего нельзя поручить. Сложилась уже, наверное, такая. Сколько я дней уже Кукурьева домой отправляю? Восемь? Десять? Хоть бы раз успешно!

Я не знал, где взять сил хотя бы на то, чтобы поднять это тщедушное тельце. Самому бы не рухнуть. «Пусть, — решил я, — полежит Кукурьев минут пятнадцать. А я, тем временем, тоже, может, откуда-нибудь наберусь сил!»

И я сидел на табуретке, а сил не то, что не прибавлялось — уходили все, которые есть.

В дверь позвонили. Я встал с табуретки и пошёл открывать.

Все гости были мне знакомы. Проблеск, Гыргылхыр и какой-то крепкий паренёк из отдела экономики, с которым я как-то знакомился, но тут же забыл, как его зовут.

— Мы от Михалыча, — сообщил Проблеск. — Он нам поручил доставить Кукурьева на вокзал и посадить на поезд.

— Брргрррыррргххх, — подтвердил Гыргылхыр.

Кукурьев всё так же лежал на полу, вместе с креслом.

— Дело плохо, — сообщил экономист и без всякого пиетета принялся хлопать мэтра по щекам. — Федя, вставай! Открывай глаза, ну? Домой едем!

— Ымблым, — простонал Кукурьев. — Ыыых.

— Водки просит, — сказал я.

— Какой ещё нахуй водки? — удивился экономист. — Он же и так едва дышит.

— Не будь садистом, Виталя, — вмешался Проблеск. — Если ему не дать водки, он и помрёт.

Водка была. Я её спас, когда Кукурьев падал. Вот она, на полу.

— Будете? — спросил я.

— Нет, — отрезал экономист. — И тебе не советую.

— А чо, пять капель? — сказал Проблеск.

— Каких, нахуй, пять капель? Нам ещё тело на вокзал тащить.

— Ничего, нам Конь поможет.

Экономист презрительно смерил меня взглядом и вынес вердикт:

— Зачем брать два груза вместо одного?

Я успел налить Кукурьеву. Тот успел выпить. А потом экономист — очень наглая рожа — позвонил по мобильному, заказал такси, и минут через пять, даже меньше, когда его телефон запищал эсэмэской, скомандовал:

— Всё! Взялись! Такси ждёт. Сумка его где?

Идти Кукурьев не мог. Его несли экономист и Гыргылхыр, а перед ними спускался Проблеск с сумкой.

Я закрыл дверь на засов. Неужели я теперь живу один? Только я? В этой вот квартире?

Вернувшись во внезапно опустевшую комнату, я выпил водки. Я ни на мгновение не верил, что Кукурьев уедет. Он вернётся. У него же есть интерес — сдать билеты. Он и не из таких положений выкручивался, и не от таких поездов отставал.

Я лёг на большой диван Кукурьева. Хоть поспать на мягком. А в следующее мгновение уже провалился в бездну сна.

***

Кукурьев так и не вернулся. Парни всё-таки посадили его в поезд. Конечно, приключения были. На входе в вокзал доебались менты.

— Но то хуйня, — рассказывал Проблеск в курилке. — Корочками отмахались. Но уже на самом вокзале Фёдор начал исполнять. Свалился вдруг на пол. Как будто сознание потерял. Ну, мы озираемся — что, бля, делать? А Кукурьев под шумок вскочил и давай от нас сваливать. Едва поймали!

Хуже стало, когда уже на перроне Кукурьев принялся кричать, что он — жертва похищения, что его против воли отправляют в Питер! Какие-то пассажиры начали озираться.

— Пришлось ему водки покупать, — рассказывал Проблеск. — Дорогущая, пять сотен. И хуёвая. Но Фёдор так жадно её хлебал, что мне прямо неловко стало.

Потом Кукурьева не хотела брать проводница. Грозилась вызвать милицию. Пришлось давать ей взятку. Снова расходы. Кто возместит?

Впрочем, финальные приключения обошлись без трат. Кукурьев всего раз навернулся с верхней полки, на которую у него были билеты. Смотрела в ужасе семья, что ехала на трёх других местах. Но глава семьи (мужик-работяга) и экономист (которого звали Виталя, ну, конечно) сообразили, как привязать Кукурьева к полке, что они и сделали посредством двух простыней. Проводница скандалила — мол, поезд отходит.

— Ну, а мы ей: «Не оставлять же пассажира не привязанным? Рухнет — и себя, и всё купе разъебёт».

Но успели, выскочили, когда состав уже трогался. Счастливые, сделавшие своё дело. Выполнившие задание.

Было ли мне грустно? Ни секунды. Я испытывал огромное облегчение. Наконец-то начиналась правильная весна.

***

Весна будоражила мою кровь, превращала её в шампанское. Я был безнадёжно влюблён, и вот, наконец, передо мной что-то забрезжило. Дело оставалось за малым — сделать в квартире уборку. Я влез в долги, и вечером в пятницу зашёл в хозяйственный магазин (а тот нашёлся не сразу, пришлось идти почти до «Академической»). Купил швабру, тряпки, порошки. Я, наивный, думал справиться с уборкой за день.

Всего уборка заняла пять дней. Самым тяжёлым был первый. Я начал с кухни и жалел, что у меня нет противогаза, я хлебал из горла дряннейшую водку, не пьянея, лишь отгонял её вонью смрад куда худший.

Я нашёл ещё один хозяйственный прямо через дорогу, купил там строительные мусорные пакеты, перчатки. В какой-то момент я увидел респиратор. Хотя тот и стоил дороговато, я его взял, о чём потом ни секунды не пожалел.

А дальше я вступил в битву с биомассой на кухне. Дышалось через респиратор плохо, но он отсекал большую часть запаха. Я грузил липкую гадость в мусорные пакеты — археологический слой из макарон, тараканов, пельменей, окурков, мелких столовых приборов (я увидел там, например, ложки, вилки, стопки). Но вся найденная посуда категорически не подлежала отмыванию. А потом я относил липкие, вонючие мешки с пятого этажа на помойку — а та была далеко, в яме за хоккейной коробкой.

К концу дня я едва сумел убрать липкие напластования. А воскресным утром занялся ванной. Я рыдал, блевал, пил из горла, меня трясло от омерзения. Но я отмыл всё. Ванная, унитаз — всё блестело.

А следующие три вечера я драил полы. Я купил в хозяйственном скребок и счищал приклеившуюся грязь.

Вечером в среду квартира сияла. Я мог бы сказать, что она перестала быть похожей на прежнее кошмарное логово. Увы, не перестала. Все предметы — стол, кресло, коробка — сохранили свои очертания.

К тому же никуда не делась вонь. Хотя все очаги заражения уже были уничтожены. Я пошёл на воздух, продышаться, выпить пива и убедиться, что гнусное это зловоние не пропитало меня, не въелось мне в ноздри. Но нет — не въелось. Сигареты пахли дымом, пиво — пивом, весна — весной.

Я вернулся домой и исследовал все закоулки на кухне. Некоторые отмыл ещё раз. Заебался. Вонь не истребил.

Ночью мне приснилось, что в диване-то лежит труп. Это всё объясняло. Тогда среди ночи, я сразу же поверил в эту версию. Кто там в «Творческой интеллигенции» сошёл с ума? Как там его звали, собирателя шапочек из фольги? Вдруг это он там?

Я поднял ту часть дивана, которую смог поднять, она откидывалась. Открылся ящик для белья, забитый газетами. Те пахли пылью. Но не гнилью, что мешала мне заснуть.

Кое-как я булькнулся в сон. Меня разбудил телефонный звонок. Конечно, с утра меня мутило. И, конечно, до меня дозванивалась жена. Надо было срочно придумать ответ на вопрос: когда заработаешь деньги? Вот не то, что ты там зарабатываешь, а реальные деньги. Когда?

Но голос в трубке был мужской.

— Эдька, старик! Как дела? Я кое-что забыл у тебя... ха-ха... ну, да, уже у тебя. Так вот — забыл!

Кукурьев. Он выжил и, кажется, проявлял даже признаки бодрости.

— Фёдор?! — Конечно, я ему обрадовался. — Что, что ты забыл?

Что он мог забыть? Тут был только мусор и липкая дрянь. Чем он мог дорожить в этом логове?

— Носки, Эдька! Носки забыл. Не встречал?

— Э-э... нет. А где ты их мог забыть?

— Так в стиральной машинке же!

— Здесь есть стиральная машинка?

— Разуй глаза, Эдька, старик! В ванной, напротив унитаза, маленькая такая.

Он бредил. Вот она какая — белая горячка! Какая, к хренам, стиральная машинка? И как теперь прикажете общаться с больным белой горячкой человеком? Я сказал ему повисеть на проводе, а сам пошёл для проформы поискать стиральную машинку, которой в ванной сроду не было. А потом я вернусь, скажу: «Федя, ха-ха! Нет никакой машинки!»

Но она была. Белая, с синей крышкой. Я-то думал, что это — какая-то коробка, вытер во время уборки с её крышки грязь, да и забыл про неё. А это оказалась стиралка!

Я открыл крышку. Ох, и зря я это сделал. Потому что в ноздри мне шибанул чудовищнейший смрад. Дичайшая вонь сотни скотобоен. Глаза брызнули слезами. Я захлопнул крышку и с рёвом стошнил в отдраенный до блеска унитаз.

О той мерзости, что хранилась в стиральной машинке, не хотелось не то, что знать, но даже догадываться, как об обитателях лавкрафтовских склепов. Так вот оно что! Вот откуда вонь!

Я отдышался и вернулся к телефону. Кукурьев был на линии.

— Нашёл, Эдька?

— Нашёл, Федя. Лучше бы не находил.

К измождённому горлу вновь подступило.

— А можно тебя попросить? — спросил Кукурьев.

— Да, — Я глотал комки, давя тошноту.

— Можешь передать эти носки Максу? Да ты знаешь его, из отдела культуры.

Как же не знать? Предводитель подонков, с которыми так и не вышло окончательного замирения.

— Он в Питер на днях едет. Вот ему. А мы с ним встретимся, он мне носки-то и передаст. А стирать их не вздумай!

Мы попрощались. Чудовищность находки компенсировалась приятными открытиями. Во-первых, я понял, откуда исходило невыносимое зловоние. И во-вторых, оказалось, что в моём распоряжении есть стиральная машинка! А, в-третьих, истребление источника вони означало, что скоро в моём логове появится женщина. Да, это аморально, но необходимо. Потому что без женщины рядом каждый мужчина превращается в Кукурьева.

Снова мне пригодился респиратор. И резиновые перчатки ещё остались. Я достал полиэтиленовый пакетик с ручками и, стараясь не смотреть... не смотреть на эту жижу, на пятна плесени, на комки... загребать, перчатками, чавкая жижей. Не смотри, Конь! Не совершай ошибку!

И как же везти это в метро? Пассажиры, как я догадывался, рады не будут. И я обложил сверху эту кучу газетами из дивана. Как раз пригодились.

Я был очень доволен собой. Струёй из душа я вымыл барабан машинки. Тот даже заблестел. Может быть, в скором времени я рискну ей воспользоваться.

Я распахнул балконную дверь настежь, чтобы проветрить. А сам помчался на работу. Я уже немного опаздывал. Мной владела эйфория. Скоро! Скоро! Может, завтра — будет женщина. Или... сегодня?

Эйфория — опасное состояние. Человек под её влиянием совершает неосторожные действия. Так и я — пошёл к метро не ебенями, не по науке, а напрямую, через отделение милиции. Уже приближаясь к этому невзрачному строению, я понял, что буду жалеть о своём маршруте. Но поделать я уже ничего не мог. Меня приметили два мента, стояли, разглядывали. Как же не вовремя!

— Добрый день! — садистски ухмыляясь, обратились ко мне менты. — Ваши документики. Что в пакете?

Божественным наитием, ничем иным, я не могу объяснить, то, что сначала решил прояснить второй вопрос. Я просто протянул менту пакет. Тот хищно принялся в нём рыться, поднял газеты, и вдруг физиономия его приобрела оттенок салатной зелени.

— Что... что это за дьявольское говно? — простонал он.

Второй мент посмотрел в пакет и тоже позеленел.

— Что это?

Ну, вот и пиздец, Конь. Вот и приплыли.

— Вещи... — выдавил я. — Переезжаю я.

— Блядь, уёбывай отсюда нахуй, — сказали менты.

И я пошёл, плохо отдавая себе отчёт, что произошло чудо.

***

На работу я почти не опоздал. Вошёл в кабинет, поставил пакет рядом со столом.

Первым встревожился Головлёв.

— Стоп-стоп, Конь! Что это ты принёс?

— Закуску? — предположил Лысый.

— Это... — сказал я, чувствуя себя идиотом, — это — носки кукурьевские. Мне Фёдор сегодня позвонил. Просил их передать Максу, из культуры. Тот в Питер скоро едет.

— Немедленно передай их ему, пожалуйста!

И я пошёл в отдел культуры. Там мне тоже не обрадовались. Испепелял меня взглядом всклокоченный Олег, а мадам с сиськами смотрела так, что можно было плющить пятирублёвые монеты.

— Макс, вы же в Питер едете. Вот, Кукурьев просил вас ему передать...

— Стоп-стоп! Это какой-то сыр? Откуда этот запах?

— Ну, это не совсем сыр, — сказал я. — Даже, в общем-то, совсем не сыр. Это носки.

— Что?!

— Ну, кукурьевские. Он их забыл!

— Так сами его и нюхайте, своего Кукурьева. Почему мы должны?

— Это безобразие! — сказала тётка, которую не так давно я гасил огнетушителем.

Я вернулся в отдел с носками. Все были возмущены. Сыпались разные предложения. Проблеск предлагал пойти бить культурастов, объявить войну. Лысый — чтобы я забрал эти носки обратно, домой. В конце концов, их можно держать и на балконе?

Ситуацию разрешил мудрый Головлёв. Он взял груз и отнёс его в кабинет Кириллычу — тому дядьке, которого я принял за зомби. Хороший оказался человек.

— Ценный груз, Кириллыч, — уговаривал старика Головлёв. — У тебя-то кабинет закрывается на замок, а у нас — проходной двор. А к тебе никто и не заходит.

Старый зомби и не думал возражать. Носки остались у него. Что с ними стало потом, доехали ли они до хозяина — история, увы, умалчивает.