Разговор Сикимякина и Ништяковского о вреде современного кинематографа

— Сколько лет собирались! Сколько лет! Мечталось: встретимся, сядем плотненько и поговорим неспешно. Помню, что грибы не любишь. Поэтому припас селедочку, котлетосики домашние, ветчину сырокопченую, Шварцвальдовскую. Немцы, оказывается, не только пивом да сосисками славятся. Курица местная, венгерская. Не монстр стероидный, а куриная Кейт Мосс — кило двести. Закусь легкая, для наших печеней, измученных былыми гепатитами и сивушными маслами постсоветского водкопрома, самое то. Ну и специально для тебя — каравай хлеба свежего. Венгры, они тоже хлеб очень уважают. Не буханка, а именно каравай. Кило весом. Прям на корочку бумажечка приклеена. Вот, смотри: «1000 грамм». Ведь тебе без хлеба еда — не еда. Это я тут вот по заграничным коммандировкам отвык горбушкой подливку вымакивать. Поэтому такой стройный. При правильном освещении. Да ты не стесняйся, ломай прям руками!

Ништяковский довольно похмыкивал, ломал руками, и налегал на закуски, оправдываясь, что на голодный желудок пить опасается, чтобы быстро не окосеть и не потерять нить повествования.

— Вот скажи мне, Вова, — продолжал тем временем хлебосольствующий Сикимякин, — ты когда в последний раз икру красную кушал? Молчишь. А я тебе скажу. Ты ее если и кушал, то только в те времена, когда доллар по 30 рублей был!

Тут Ништяковский оторвался от еды и насупленно пробурчал: — Слушай, про политику даже не начинай.

Затем неодобрительно и даже осуждающе помотал ушами, и продолжил наматывать полупрозрачные лепестки ветчины на котлету.

Сикимякин, заметно смутившись, разлил еще «пописят» и прервал паузу в разговоре: — Да, согласен. А то еще сейчас про расширение НАТО на восток базар заведем. И все — пропал вечер. Давай лучше о чем-нибудь возвышенном погуторим. Кино смотришь? Нет, я конечно понимаю, что тебе с этой московской круговертью не до походов по кинотеатрам. Ну вот что смотрел в последнее время? По телеку там. Или в интернете, кроме порнухи, на что-то натыкался?

Ништяковский догладал куриную ножку, чинно вытер руки о салфетку и глянул на собеседника с ленинским прищуром: — Да, бывает иногда, что я с «Дома — 2» на другие каналы переключаюсь. Но это только когда теща разрешает.

Оба ехидно рассмеялись. Тема шуток и глумления над Вовиной тёщей была неисчерпаема и радовала всегда.

Сикимякин разлил по третьей, а Ништяковский спросил: — Ты «Экзорциста» помнишь? Того, самого первого?

— Спрашиваешь! Других-то считай и не было. Так, проходняк, в лучшем случае. Бездарная эксплуатация богатой темы. Константин в виде Киану Ривза сценой изгнания беса зеркалом их всех за пояс заткнул и в окно выбросил. Я тут недавно еще одну натужную попытку глянул. С сэром Энтони Хопкинсом. Блин, вот чего они над стариком издеваются? У него должен быть уже специальный ассистент для поднятия век. 78 лет для полноценного лицедейства — явный перебор.

— Вообще то, когда он в «Обряде» снимался, ему всего 73 было. Но сэр Энтони в свое время бухал нещадно, и довольно долго. Сейчас, это все, конечно же, дает о себе знать. Однако, возраст не всегда помеха. Режиссер «Изгоняющего дьявола» в 75 лет так оторвался, что любо-дорого!

— Это ты про «Киллера Джо» с МакКонахи? Даааа... Кстати, совсем недавно посмотрел.

— Ну и как?

— Сильно, стильно. Не видел бы титров, ни в жисть не распознал, что это Фридкин. Мрачняк бепросветный. С арт-хаусным душком.

— Да ты что? Это же шикарнейший стеб и язвительный глум над американским быдлом! Над всей этой воспетой Стивеном Кингом одноэтажной Америкой. Это же...

— Кстати, как тебе курица? — перебил его Сикимякин, — Помнишь, у нас всегда очередищи выстраивались, когда венгерских кур в магазин «выбрасывали»? Так то мороженые были. А это свежачок. Только вчера по Секешфехервару бегала.

— Кстати, о курице! Ты помнишь в «Киллере Джо» хлещущую адреналином сцену с чикен-иррумацией?

— Ну не к столу же!

— Да я к тому, что это одна из лучших ролей МакКонахи! А вколачивание в голову банки с консервированной тыквой помнишь?

— Извини, но тыквы, особенно консервированной, я сегодня не прикупил.

— Я серьезно говорю. «Киллер Джо» — это не просто черная сатира, это шоколадный торт с гвоздями внутри. Публика жадно кидается на сладкую приманку — МакКонахи, и на заявленный жанр — «криминальная драма». Фридкин подсекает и с дьявольской ухмылочкой демонстрирует «простому американцу» вытащенную из этого самого американца зловонную требуху души. Алчность вместо селезенки, сто тысяч долларов — вместо сердца. «Мутанты вы — мои дорогие среднестатистические сограждане», — горько роняет Фридкин и гордо удаляется со сцены. Теперь уже навсегда... Вот такой сеанс социального экзорцизма от автора «Экзорциста».

— Как тебя проняло! Ты меня убедил. Надо будет ещё раз пересмотреть. Но теперь уже — с правильной точки зрения. Давай выпьем за гениев. Их до обидного мало осталось.

— Да уж. Даже за этим столом я вижу только двоих.

— Ну, понеслась!

Выпили. Вскользь закусили.

Сикимякин бережно и вдумчиво слизывал икринки с поверхности бутерброда. Потом встрепенулся: — Шикарная идея! Старый, затертый гэг «тортом в морду» обретает новую трактовку. Зритель зажравшийся такой: «Ой, фу, тортом в лицо. Не смешно!». Конечно не смешно! Это же трагедия. Потому что в торте гвозди!

— Не в торте, а в торту, — на автомате поправил Ништяковский и плотоядно посмотрел на корочку венгерского каравая. — И у Пазолини это уже было. Или у Бунюэля в «Андалузском псе».

— Ну и что? Кто помнит твоего Пазолини и что у него было-не было? Он в далёком семьдесят пятом ласты склеил. Цитируй-не хочу. На крайняк проканает за аллюзию. Сейчас модно выдавать голимый плагиат за «неожиданные отсылки к творчеству» — «пасхалки».

— Яйца они прячут, — проворчал Ништяковский, — Радуют искушенного зрителя своими яйцами, спизжеными у классиков.

Секундная стрелка приближала вечер.

Насыщенную плотоядными звуками тишину чревоугодия прервал ёрнический всхлип Сикимякина:

— Перевелись Антониони, Феллини и Пазолини на земле русской. А завелись одни Тарковские да Сокуровы. Протяжные певцы уныния, ети иху мать! Нудные, как собаки. Депрессивные, как похмельное утро в конце ноября на окраине Стерлитамака.

— Чем это тебе так столпы авторского кина не угодили? Они ж такие темы теребят, в такие глубины подсознания заныривают, такие пласты культурологические расковыривают.

— Мне кажется — они жулики. Либо в нас упорно пытаются вдолбить мысль, что в их произведениях есть глубинный смысл и сермяжная правда.

— Раз ты не понимаешь и не тащишься от мэтров кина «не для всех», значит ты отсталое, неразвитое существо! Питекантроп с узким лбом и еще более ууузеньким мировоззрением. И сквозь эту узкую щелочку своего бабуинского мировоззрения ты только и способен, что за немецкой порнухой подглядывать.

— Ну не скажи, сейчас немецкое порно только в разделе «Ретро и винтаж», раритет для ценителей!

— Да, да, ценитель! Если ты не восторгаешься Германом, Параджановым, Иоселиани, Абуладзе, Кирой Муратовой, Ларисой Шепитько — значит душа твоя черства и мозолиста, как седалище Педро Альмодовара.

— Соглашусь. Есть такое мнение. Существует такой способ прослыть человеком, который разбираессса, — Сикимякин воздел палец ввысь и изобразил значительность, — Не халам-балам, не «Калина красная» и «Операция «Ы», а токмо классики и гении артхаусного ботулизма. «Золотой лев», «Пальмовая ветвь», «Золотой медведь». «Он получил в Каннах. Я еду в Канны, посмотреть, кому вручат в Каннах...». Тьфу! «Куст сирени им в задницу» — сказала бы незабвенная Фаина Раневская, глядя на все эти кинематографические собачьи свадьбы. Создали себе уютненькую башню из слоновой кости, с которой плюют на головы нормальных, я подчеркиваю — нормальных, как мы с тобой, зрителей. Всех остальных, кто из хомячкового тщеславия подписывается слыть гурманом и тонким ценителем, кормят дерьмом. И ведь, что самое удивительное — жрут-с.

— Старческое брюзжание?

— Конечно брюзжание! И, конечно, уже совсем не юношеское. Но я вот тебе тут красочно расписал, как Фридкин достойно сказал свое последнее слово в киноискусстве. Со стилем, со вкусом, с моральным посылом и с МакКонахи в главной роли. И посмотри, как хлопнул крышкой гроба Герман: «Трудно быть Богом». Со злобой, с ненавистью на весь мир, на общество, на зрителей, и с Ярмольником в качестве вишенки на торте. Только внутри у тортика совсем даже не гвозди, и черный он не от шоколадной глазури.

— «Разные школы», как говаривал твой тёзка О. Генри, или старый анекдот об издевательстве над покойником, который попросил после смерти ему в жопу свечку вставить?

— Вова, лучше ешь икру и не прикидывайся умным. За тебя это уже сделали другие люди. Я тебе сейчас зачитаю. У меня на телефоне есть закладочка. А телефончик-то смотри какой! Завидуй тихо и не чавкай.

Всё, всё! Читаю. «Как бы ни старались критикм и зрители, как бы ни тщились приспособить к последнему фильму Алексея Германа привычные мерки — ничего не выйдет. Понятен этот фильм или непонятен, хочется жить после него или не хочется, верен он оригиналу — роману Стругацких — или же, о ужас, изменил, — все эти вопросы и дюжина прочих, столь же животрепещущих, к "Трудно быть богом" приложимы еще меньше, чем к любому другому кинофильму. Тут потребуются иные критерии, ныне почти забытые за ненадобностью: про логику формы, и мораль стиля, и систему образов. Те, что применяют к классическим произведениям. Потому что фильм Германа, даже не успев выйти в прокат, — произведение уже классическое. Ведь классика — это не то, что было сделано давным-давно (мало ли в каком-нибудь XVI веке строгали ширпотреба?). Она устанавливает новую систему ценностей».

Вольдемар, ты понял? Другие мерки. Другая система ценностей. И пох твое мнение. Это классика. И не тяни к классике свои немытые ручонки. Это не для тебя делалось. Это для вечности. И таки да, ты прав насчет анекдота про издевательство над покойником. Слушай: «Новой эстетика "Трудно быть богом" является в том числе для кинематографа самого Германа, и в этом еще один подвох, уготованный нам покойным гением».

— Сука, чтобы два раза «и» не ставить, этот маститый кинокритик предложение исковеркал до полной нечитаемости. Ну хорошо, а по смыслу: если подлянку называть «подвохом», а злобного мудака — «гением», то с автором нельзя не согласиться. Ты пойми, задача гения — нам, заскорузлым, уготавливать подвохи. По всей морде. Чтобы невежды были посрамлены, а кинофагам есть в чём покопошиться. А то, что мы с тобой искренне считаем хорошим кино, это знаешь что? Это, оказывается... Я тебе щас зачитаю: «То, что "Оскар" за иноязычный фильм — самая причудливая и маргинальная из всех его номинаций, а потому и самая необязательная к серьезному рассмотрению, ни для кого уж давно не секрет. (За исключением разве что тех, кто и поныне считает грошовую манипулятивную поделку "Москва слезам не верит" высшим достижением советской кинокультуры. Что, впрочем, в определенном смысле несомненно)».

Поздравляю, Вова! Мы с тобой воспитаны на грошовых манипулятивных поделках. «Оскар» — маргинален, Герман — гениален. Или ты хочешь поспорить с самим Алексеем Викторовичем Гусевым, который все это написал?

Нищтяковский старательно наморщил лоб, приведя в движению кожу по всей лысине. Казалось, волны прокатились до самого копчика: — А это еще что за хер с горы?

— Только не надо делать такой вид, как будто ты знаешь всех великих российских кинокритиков.

— А что, среди них есть великие?

— Среди них есть всё!

А в данном случае ты собираешься спорить и, судя по глазам, даже набить морду, человеку, который с отличием, с отличием, Вова, окончил сценарно-киноведческий факультет ВГИК. Сценарно-киноведческий. Что окончил ты, чтобы возражать такому титану? Ашхабадское ПТУ по классу крановщика башенного крана не считается.

— Чего это не считается? Я — пролетариат, я — народ. А искусство принадлежит народу!

— Мой дорогой маленькАй друг, искусство уже давно принадлежит тем, кто на нём зарабатывает. Все остальные идут в... кинотеатры. Но парадокс авторского кинематографа в том, что ему даже зрители в кинотеатрах не нужны. Ему вообще не нужны зрители за исключением, конечно, жюри престижного кинофестиваля. Вон как быдлоописателя Югославии Кустурицу распиарили. «Черная кошка, белый кот», свиньи едят машину... Тоже гений, какого гусева не спроси.

— Подожди, подожди. Я одного не понимаю: Герман создавал свой шедевр 17 лет. 17 лет! За это время человек успевает эволюционировать от безыдейного сперматозоида до Аркадия Гайдара — командира полка. Это же целая историческая эпоха! На какие бабки жил великий режиссер весь этот гигантский отрезок времени? Ты представь, какой охеренный был бюджет у этого, во всех смыслах, «говнофильма»? Откуда Герман брал деньги? Кто ему давал такие астрономические суммы?

— Кто давал, покрыто мраком. Может даже из госбюджета. Давали под его имя. Это уже как бы бренд. Наверняка надеялись, что мэтр напоследок выдаст такое, такое! Что соберет все призы, все ветви, пальмы и кусты сирени. А он, оказывается, тех, кто ему деньги давал, ненавидел столь же сильно, как и зрителей. Результат — на лицо. Ярмольника.

— А ты сам фильм-то смотрел?

— Вован, я тебя умоляю! Как говаривал Зигмунд Фрейд, ковыряясь в чем-то палочкой: «Чтобы понять, что перед тобой дерьмо, не обязательно пробовать его на вкус». Достаточно хвалебной рецензии Гусева.

— А чё Гусев? Чуть что, сразу Гусев! — процитировал Нищтяковский «Приключения Электроника» — слащавый нравоучительный плагиат с «Терминатора».

Сикимякин одобрительно поднял рюмку.

А за окном располагался вечер. Спокойный вечер четверга.

— Я тебе так скажу, сколько бы паразитов не кормилось возле искусства, это неизбежно, это всегда было и всегда будет. А что касается самого кино — оно из всех видов творчества продукт самый скоропортящийся. Ну кому сейчас, кроме десятка синефилов, исследователей и подневольных студентов придет в голову смотреть все эти величайшие «Кабинет профессора Калигари» (1200 скачиваний за год), «Броненосец Потёмкин» (3000 скачиваний в год), «Жертвоприношение» (1500 скачиваний), «Дни затмения» (1000 скачиваний)? Зато «Москва слезам не верит» — «По требованию правообладателя торренты заблокированы для всех стран».

Кино не может жить вечно. Максимум — одно поколение. Потом оно становится рухлядью и представляет интерес только для исследователей и маньяков. Потому что... Да потому что это несмотрибельно. Как нечитаемы сейчас тексты какого-нибудь Сумарокова или даже Сервантеса, которыми нам мозг выносили в седьмом классе.

— А современное кино уже рождается рухлядью. Потому, что, либо для денег, либо для призов на фестивалях. Третьего не дано.

— Ну не всё, не всё. Что то ты одним махом всех смахнул. Современное, так же, как и не современное, оно бывает хорошее и бывает плохое. Просто хорошего, как везде и во сём, меньше, чем плохого, отвратительного и просто паскудного. Но от разговоров о нынешнем кино почему то всегда грустно.

— Вот в этом я и вижу главный вред современного кинематографа. Не получается на эту тему весёлой беседы. Никогда. И ни у кого. А это говорит о многом. Что-то в этом кроется. Но понять что именно, с первого раза невозможно.

— Поэтому — ну его на хер! Нам за это денег не платят, чтоб мы своё время на их проблемы тратили. А давай, вот чисто по приколу, сейчас пересмотрим «Сталкера». Вот объективно будем смотреть, не как безграмотные обыватели, а как искушённые киноведы.

— Давай! Отличная идея. Кто первый заснёт, тот козёл!

— Нет, лучше: кто первый уснет, тот Гусев!

И вечер плавно перешёл в ночь.

Эпилог...

Э-э, нет, погоди с эпилогом. После просмотра «Сталкера» достали вторую.

— Что ж они так «черно-белость» любят?

— Ну это приём такой... кинематографический. Мол — краски жизни только там, по ту сторону колючей проволоки. Только там свобода, только там... Пощёчина режиму.

— Мне особо запомнилась золотая фраза, которую в начале фильма говорит Писатель: «А вот у меня другое дело. Я эту самую истину выкапываю, а в это время с ней что-то такое делается, что выкапывал-то я истину, а выкопал кучу, извините... не скажу чего». С самокритикой у Тарковского было всё в порядке.

— Не-е, это реплика Писателя о своём, писательском. А чукча не писатель, чукча — режиссёр.

— Да какая разница — писатель, режиссёр. Это о творческой интеллигенции, а к ней Мэтр себя причислял полюбасу. Но его пестовали, как наш ответ Западу на все эти новомодные веяния в кино: Бeнюэль, Годар, Куросава. Поэтому и терпели закидоны маэстро. Какой шикарный роман у Стругацких! И какую из него Тарковский сделал шнягу! «Обидно, слушай!» И вдвойне обидно, что к написанию сценария приложили все свои четыре руки сами Стругацкие«.

— Знаешь чего сказал «финский Достоевский» кинематографа — великий и могучий Аки Каурисмяки?

— К... кы.. Хто? Финский Достоевский?

— Минуточку, у меня и про него закладка. Вот! Внимай! «Я вообще не художник, не Тарковский, хоть и родился с ним в один день. Я обыкновенный человек. В его фильмах я вижу одни знаки и тотальное отсутствие чувства юмора, особенно самоиронии. Главная задача мессианца и миссионера — формулировать свою миссию четко. После трех кадров Тарковского я уже понимаю, что свеча погаснет в бассейне. Зачем тогда нужен четвертый?». Понимаешь? Зачем нужен четвертый? Скрипач не нужен, дядя Вова, скрипач не нужен... Он пиликает одну и ту же бесконечную заунывную песню сколько его не смотри. В Тарковском нет радости, а значит — нет жизни. А есть эта свинцовая беспросветная давящая назидательность. Я согласен с Набоковым, с которым у меня вообще много общего, а особенно — межреберная невралгия: «Любое, даже очень талантливое произведение искусства становится полным фуфлом, если в нем есть морализаторство». Не дословно, но смысл передал, потому что закладку потерял.

Ништяковский согласительно покивал рюмкой и незамедлительно выпил. Еще раз внимательно осмотрел последнюю котлетку и подытожил:

— Но вообще-то, хорош парафинить классиков. Может их даже через сто лет будут уважать, как сейчас Шекспира? Получится некрасиво: «Облаивание мёртвых львов».

— Вот! А я тебе с самого начала говорил, что разговоры о кино навевают тоску. Давай еще по одной и в бильярд!

— Правильно делаешь, гони ее прочь, тугу печаль. Ты не бойся — мы тебя не больно зарежем. Чик! И ты уже на небесах... — , голосом Джигирханяна из «Места встречи изменить нельзя» ответствовал Ништяковский, тонко намекнув на тщетные потуги советского кинопрома переплюнуть «Крёстного отца».

На том и порешили.

 

Вот теперь — Эпилог

После бильярда. За несколько минут до озарения гениальной идеей сходить в казино.

— Я тут намедни посетил один из твоих легендарных туалетов.

— Тот, что с джакузи?

— Точно! Смотрю, к «Harvard Business Review» ты охладел. Штудируешь Довлатова, «Блеск и нищета русской литературы»?

— Ну да. Совмещаю приятное с полезным.

— Пока ты тут совмещаешь, Алексей Герман-младший приступил к съемкам фильма «Довлатов».

— Сын одного классика снимает фильм о другом классике и сам становится классиком. Это конгениально! Бездонного таланта юноша.

— А чего удивляться? Все знают, что гениальность передается по наследству. Гениальность и гены — однокоренные слова.

— Вова, хорош про кино! О! У меня тоже появилась гениальная идея!

— Может ты — внебрачный сын Германа?

— Нет. Мой папа был туркменскоподданный!

— Тогда твоя идея не может быть гениальной. Идейка-то наверняка так себе?

Молниеносно и бездарно проигранная пригоршня долларов красноречиво подтвердила, что Ништяковский таки был прав.