баба

Живет она одна. Ночами держит оборону. Перед сном пристраивает у изголовья кровати палку, самолично из липы выструганную — отбиваться, если приспичит ей среди ночи по малой нужде встать. Мастерит подобие конверта из перины, вскарабкивается на высокую постель и, повязав голову светленьким платочком, заворачивает в пухлый конверт своё ещё крепкое, не знавшее родов тело. Потом зажимает углы одеяла в кулаках, обхватывает себя руками крест на крест и грузно перекатывается на спину. И — замирает. Лежит так полночи, глядя в потолок. 

Сторожит его. 

А он сторожит её. Неслышно подкрадывается, примеривается, прицеливается, изготавливается к прыжку. Чуть где лазейка, мигом — юркнет, вцепится, отдерет, обслюнявит, урча и постанывая, а потом — швырк! — всем телом о дверь. Торжествует, мерзавец. Броски перемежаются мягким топотом невидимых ног. Дребезжит посуда в пузатом буфете, летают, испуская электрические искры, тряпичные половики. Внезапно наступившая тишина пугает — воображение рисует залитые чернилами глаза и усы торчком. А ещё — дьявольский изгиб спины и лёгшие плашмя уши. 

И лишь на рассвете приходит сон. 

***

Никто не знает, куда она уходит из деревни днём. Не часто уходит. Раза три в месяц. На ногах — крепкие башмаки. За спиной — рюкзак. В рюкзаке — притихший, виноватый кот. Идет дорогой, не полем, хоть полем до леса и короче. Всё не может забыть, как деревенский бычок однажды платье её зажевал. В тот душный майский день её, прилёгшую в одних трусах и лифчике под кустом черёмухи, сморил сон, а пастух это самое платье у бычка отобрал, на шест насадил да и пронёс по деревне, будто знамя: " Кому одё-ё-ё-жа, бабы, налета-а-ай!" Пришлось тогда ждать сумерек и возвращаться домой огородами, крадучись. Потому и идет дорогой, а не полем. А навстречу ей — машины, грузовики. Проносятся мимо, обдают горячим ветром, полируют и румянят скулы колючей пылью. Оставляют в придорожных канавах то фанерный лист, то ошметок тепличной пленки, то скомканную папиросную коробку. ...Однажды тысячами шаров заскакали белые яблоки. Хлынули из дырявого кузова вильнувшего грузовика, ударились дробно об асфальт. Едва успела увернуться! Одно яблоко все ж догнало, не больно боднуло пониже спины. В тот день она воротилась домой из леса не с пустым, как обычно, рюкзаком, а доверху набитым яблоками: на обратном пути набрала тех самых, бесхозных, что так и остались лежать, белея в канаве... 

... В деревню она возвращается уже под вечер. У дома ускоряет шаг. 

«Господи, — почти бегом подходя к калитке и щурясь на закатном солнце, привычно высматривает она кого-то на крыльце, — Господи, спаси и сохрани...» 

У крыльца останавливается и медленно стягивает с головы платок: 

«Благодарю, Господи...»