У любви, как у пташки, крылья (окончание)

Он проснулся от крика попугаев, оккупировавших  высокую пальму, царапающую косолапыми листьями  огромные, во всю стену, окна в спальне. Разноцветные солисты нестройного хора, похоже,  вступили в соревнование с внушительными руладами Салме и имели все шансы на победу. Некоторые из них, особо смелые,  толкаясь и шелестя крыльями, подлетали совсем близко и нагло стучали в стекло крючковатыми клювами, давая однозначно понять, кто здесь хозяин.
Эдик вышел на террасу и удивился — обещанное Вазякиным море оказалась  не синим,  а небесно-голубым,  ибо находилась хатка Вазякина на Майорке. И это была не хатка, а просторная  квартира на два этажа в доме в закрытом комплексе, где в будочке  при въезде дремал охранник-испанец, на парковке скучали  машины, напротив вазякинского дома стоял его брат-близнец, в небе большой стрекозой кружился вертолёт,   со одной стороны комплекса, прячась за пальмами, шепталось с облаками утреннее море, баюкающее на своих волнах нескромные яхты,  с другой —  блестела изумрудная вода в бассейне, уходящем к горизонту. А в бассейне плавала русалка.
Нет, конечно, в отличие от своего классического прототипа никакого чешуйчатого хвоста с плавником у неё не наблюдалось, да и обнаженной она не была, если считать одеждой два голубых треугольничка размером с детский носовой платок в районе груди и две верёвочки такого же цвета пониже спины. Но сама атмосфера вокруг была такой умиротворяющей, такой безмятежной, что хотелось мыслить и чувствовать категориями сказочными, особенно, если ты-писатель, то есть, почти волшебник.
Русалка ещё немного поплавала, наслаждаясь прохладой остывшей за ночь воды, вытягиваясь в струнку,  переворачиваясь на спину, ныряя с головой и появляясь на поверхности, разбрасывая во все стороны брызги, сверкающие в лучах солнца. Потом она легко забралась на парапет, собрала  длинные, иссиня-чёрные волосы в замысловатый узел, завернулась в полотенце, прикрыв загорелые плечи, и исчезла в доме напротив. Эдик застыл в ожидании продолжения столь чудесно начавшегося утра и не ошибся: на террасе квартиры напротив появилась прекрасная незнакомка в чём-то цветном и невесомом и устроилась с ногами в глубоком кресле. В руках у неё была белоснежная чашечка и в воздухе поплыл аромат свежесваренного кофе с едва уловимым запахом корицы.
Сказка закончилась быстро и предсказуемо:
— Эдик, — за спиной Грудницкого тенью отца Гамлета возникла Салме. — Ты будешь оладьи с яблоками? У нас больше ничего нет.  Нам надо закупиться!

Живописный посёлок, где находилась хатка Вазякина, прилепившийся цветными домиками, прячущимися в тени разросшихся кустов жасмина и бугенвиллий,  к  подножью горы у песчаного пляжа с игрушечным кафетерием, яркими зонтиками и плетёными стульями, Салме не понравился. В единственном супермаркете напрочь отсутствовали привычные продукты, столь необходимые ей для нормальной жизнедеятельности: не было гречишного мёда, гречки, солёных огурцов и правильной сметаны. И творог был не такой, и молоко, и хлеб.
Охранник-испанец, оказавшийся русскоязычным поляком, в ответ на сетования Грудницкого по поводу отсутствия нужных его жене продуктов, сказал, что где-то в центре Пальмы есть русский  магазин с неизбитым названием «Москва». Там есть всё, чего не хватает русским туристом, чтобы и вдали от Родины наслаждаться родным вкусом и запахом.
Эдик предусмотрительно утаил столь важную информацию от Салме, а предложил взять напрокат машину и поездить по острову в поисках нужных для полноценного отдыха ингредиентов.
Распорядок дня Грудницкого сложился сам по себе: ранний подъём — спасибо двухчасовой разнице во времени, любование утренним купанием русалки, завтрак, пляж, обед, путешествие по острову в поисках хлеба насущного с параллельным посещением достопримечательностей, ужин в какой-либо бухте, вечерний заплыв, любование вечерним купанием русалки, ближе к ночи — бокал холодного белого вина перед пустым экраном ноутбука, олицетворяющим творческие муки.  Можно даже было символически чокнуться с сидящей визави на своей террасе   с таким же бокалом русалкой.  Углядев, что та предпочитает красное вино, Грудницкий приобрел  бутылку Crapula и почувствовал, что их уже что-то объединяет. Салме обиталась где-то рядом.
Но всё рано или поздно кончается: за очередным ужином болтливая официантка из Риги рассказала Салме, где на острове живут шпроты, селёдка и даже печень трески.
Впрочем, Эдик не очень расстроился: немногочисленные  островные достопримечательности быстро  подошли к концу, к тому же с каждым днём становилось всё менее комфортно бродить по нарастающей жаре,  а высвободившееся время можно было  целиком и полностью посвятить созерцанию русалки, которую за неимением другой информации, Эдик в душе уже давно называл Кармен. Ну как ещё может звать черноволосую красавицу в Испании? Салме же, подкупившая в том же магазине пару килограмм Донцовой, погрузилась в мир маньяков и убийц.
Особенно в грех вуаризма Грудницкий впадал  вечерами, когда в подступающих сумерках медленно  умирал волшебный образ прекрасной незнакомки, исчезая, чтобы на следующий день вновь возродиться в лёгкой ряби воды в бассейне.   Правда, однажды ежевечернюю идиллию Эдика испортила Салме: как обычно, неслышно появившись за спиной, она посоветовала  мужу приобрести бинокль, дабы сохранить остатки зрения для написания  будущих шедевров.
А потом появился Он: сначала во двор заехал пузатый мерседес-кабрио цвета очень мокрого асфальта.  Потеснив арендованный пежо Грудницкого и  юркий мини-купер Кармен,  солидный автомобиль вальяжно запарковался между ними. Внушительная дверь мерседеса распахнулась, и из машины вышел герой любого женского романа: косая сажень в плечах,  рост и фигура игрока сборной Сербии по баскетболу,  густые волосы  крутой волной с благородной сединой на висках, распахнутая на груди рубашка  цвета берлинской лазури, льняные брюки  и гордый профиль гладиатора.  Обувь Эдику разглядеть не удалось. В свете яркого дня нахально блестели зеркальные стёкла солнечных очков, массивные наручные часы и белоснежные зубы. Голливуд мог смело отдыхать в сторонке! Грудницкий почти наяву услышал, как где-то за тысячи километров грустно вздохнули Мэл Гибсон и Джордж Клуни и горько заплакал Сергей Безруков.
— Луиджиии, — взвизгнула на всю вселенную Кармен и, обернувшись из русалки быстрокрылой птицей, выпорхнувшей из гнезда, повисла на шее гостя.

Грудницкий почувствовал, как давно забытый приступ ревности сжал ему грудь.
— Всё, — взревел Эдик на появившуюся на террасе жену с миской, полной пышащих жаром оладьев. — Хватит жрать, я уже дышать не могу от твоей еды, — в подтверждение своих слов  хлопнул себя по внушительному животу, и тот благодарно колыхнулся в ответ.

Разговорчивый охранник вновь оказался незаменим:
— Любовник, строительная компания, жена, трое детей, приезжает часто, морочит нашей голову, хорошо содержит, но она требует развода, сейчас будет любовь, потом слёзы, потом скандал, — в одном предложении осведомленный поляк рассказал сюжет повести знаков на тысяч двести-триста.  И, разведя руками,  добавил,  — Итальянец.
Из его уст это звучало как приговор.

«Какой же  негодяй», — наслаждался своим благородным негодованием Эдик,  с отвращением жуя кудрявые листья салата фризе. Действия в квартире напротив повторялись с упрямой регулярностью, описанной охранником. Приезд долгожданного гостя Кармен встречала радостным криком, за ним следовали объятия, поцелуи, воркование на террасе  при свечах под звон бокалов,  ночные стоны из открытых окон, слёзы по утрам, потом яростные крики и сцены из итальянских фильмов с битьём посуды, хлопаньем дверьми и швырянием тяжёлыми предметами. Однажды Грудницкий увидел, как дюжий Луиджи оттолкнул пытавшуюся обнять его Кармен. Она пушинкой отлетела метра на три и ударилась головой об стену.
— Надо что-то делать,  её надо спасать, — заметался Эдик. — Я пойду к ним.
— Сидеть, — скомандовала Салме и проявила неожиданное знание русского фольклора. — Милые бранятся только тешатся.
— Что ты несёшь? — взвился Грудницкий. — Он же её убьёт!
— Или она его, — невозмутимо ответила Салме.
— Ты, ты, ты… —  прошипел Эдик, трясясь от злости. —  Начиталась своих детективов! Ты просто дура!  Эстонская деревенщина с хутора! Боже, как была права моя мама!

В средние века испанская инквизиция радостно сожгла бы охранника на костре, как сжигала ведьм-предсказательниц. Не прошло и месяца, как местный Оракул насплетничал Грудницкому, что Луиджи  —  всё. Заплатил за полгода вперёд, дальше она может делать, что хочет, а он приедет только за вещами. Кармен грозилась рассказать его жене, и у итальянца лопнуло терепение.
— Мы не можем оставить женщину в беде,  её надо утешить, — решительно заявил Эдик.– Завтра я схожу к ней. Надеюсь, она говорит по-английски.

Грудницкий напрягся, с трудом припоминая школьную программу: «My name is Eduard.  I live in Leningrad. London is the capital of Great Britain!» А ещё «We all live in a yellow submarine. Yellow submarine, yellow submarine.»
Спал Грудницкий на удивление отлично, как обычно спит человек, принявший решение,  ему не мешали ни попугаи, ни богатырский храп Салме, ни собственные мысли. Выйдя утром на террасу, он по привычке сразу посмотрел  на  бассейн: вместо Кармен на водной глади лениво качался  зелёный надувной крокодил, а вся парковка в комплексе была заполнена полицейскими машинами.
— С ней что-то случилось, — испугался Грудницкий и, быстро натянув шорты, ринулся во двор.

Полицию вызвала приходящая уборщица: она открыла дверь своим ключом и увидела лежащее на полу в  луже крови тело с ножом в груди. И вот теперь оно, упакованное в похоронный пластиковый мешок, покоилось на носилках, и это, ещё недавно живое, любящее, страдающее существо превратилось в неживую материю под названием «труп», вокруг которого суетились одинаковые чёрные человечки с надписью «Guardia civil» на фирменных рубашках. Один из них резким движением открыл молнию на мешке, и остолбеневший Эдик увидел прямой  римский нос Луиджи.
— Аааа, — пролепетал потрясенный Грудницкий, — а где…
— Сбежала, и вещички прихватила.  С острова уже самолётов пятьдесят за утро улетело, имени её никто не знает, квартирку-то он снимал,  — охотно сообщил вездесущий охранник. — Finita la commedia.

Грудницкий пил три дня, пил и плакал горькими, пьяными слезами — такого с ним не было никогда в жизни. В его голове не укладывалось, как Кармен,  такое воздушное, сказочное существо, исполненное неповторимой прелести и грации, воплощение нежности и деликатности,  могла всадить нож в любимого человека,  а потом хладнокровно собрать вещи и пуститься наутёк.  Ведь он почти полюбил её, как любят что-то неземное, ирреальное, сошедшее с небес.
На четвёртый день, с трудом оторвав тяжёлую голову от подушки, он выполз на террасу, где Салме резала салат. Из-под  её  ловких рук выскакивали огуречные двойняшки-кругляшки и падали в миску.  В бассейне по-прежнему нежился крокодил, а в квартире напротив красили стены.
— Может быть, это не она…-  жалобно всхлипнул Грудницкий. — Её подставили…она не могла…
— Отчего же? — улыбнулась Салме, и глаза её сверкнули знакомым металлическим блеском. — Если человека довести…

И она, точно попадая в ноты, пропела:
У любви, как у пташки, крылья,
Её нельзя никак поймать.
Тщетны были бы все усилья,
Но крылья ей нам не связать.

А потом с силой ударила ножом по большому  спелому помидору. Кроваво-красный сок брызнул во все стороны.
— Прекрати, — взвизгнул Грудницкий. — Я не буду это есть.

Салме молча собрала всё со стола и ушла. Эдик вытер салфеткой красные пятна с лица и открыл ноутбук.
«Он проснулся от крика попугаев, оккупировавших  высокую пальму, царапающую косолапыми листьями  огромные, во всю стену, окна в спальне», — бодро отстучал Грудницкий на клавиатуре и задумался.
— Эдик, — окликнула его из кухни Салме. — Ты будешь оладьи с мёдом или сметаной?