У любви, как у пташки, крылья ( часть 1)

Депрессия подстерегла Эдуарда Викентьевича Грудницкого точно по раписанию: только он поставил точку в заключительной фразе своего очередного романа, как почувствовал,  что к привычной  боли в пояснице от долгого сидения у компьютера  и покалыванию в висках, медленно, но верно накатывает знакомое чувство опустошения и тоски. Это чувство походило на урчание голодного желудка и, зарождаясь  в районе солнечного сплетения, неизбежно ползло вверх и заканчивалось где-то у Адамового яблока, мешая дышать, глотать и вообще наслаждаться жизнью.   
Нет, никогда больше у него не получится так  ловко закрутить сюжет, сплести интригу, свести,  разлучить и снова свести героев, наслаждаясь ощущением всемогущего творца — хочу казню, хочу милую,  и выдать неожиданный финал, подбросив  философских рассуждения, ненавязчиво заимствованных у любимого Сократа и   адаптированных для среднестатического читателя или, скорее, читательницы.  Как же мудро и глубокомысленно звучат разбросанные по тексту сентенции и умозаключения: «Делай, что хочешь, всё равно раскаешься», «Сильные страсти часто порождают смертельную ненависть», «В каждом человеке — солнце,  только дайте ему светить».
И так было всегда: даже тогда, когда совсем юный Эдик Грудницкий, по прозвищу «Сися», полученному ещё в школе из-за двусмысленной фамилии и подхваченному однокурсниками, студентом стоматологического факультета Питерского мединститута, куда он поступил за компанию с одноклассниками  Венькой-очкариком и обладательницей самого большого бюста в десятом «А» умной Клавой,  уже к концу первого курса чётко понял, что ни за что не хочет становиться зубным врачом и проводить большую часть своего времени в обществе кариесов, пульпитов и неправильных прикусов. А хочет он заниматься чем-то более творческим, ненавязчивым и пахнущим не так дурно, как неизбежные   реалии врача-стоматолога. Например, сочинительством.
Вышеупомянутая депрессия нападала на Эдика после каждой заметки, написанной в институтскую многотиражку или факультетскую стенгазету.  Правда, тогда депрессия ещё не приобрела такое большое социальное значение и не стало основанием для многомесячных больничных, а называлась блажью и лечилась преимущественно «Столичной» или «Московской особой». В  случае крайнего безденежья  — «Жигулёвским».
«Не то, не тем, не там», — хандрил Эдик на задних рядах выстроенной амфитеатром «семёрки», тупо уставившись в атлас  «Анатомия человека»: «Верхняя челюсть- это неподвижная парная кость. Имеет воздушную полость (пазуху), 4 поверхности (глазничную, переднюю, заднюю, внутреннюю), а также 4 отростка (лобный, скуловой, небный и альвеолярный). Нижняя стенка пазухи обращена к альвеолярному отростку и образовывает дно. Ширина кости, которая отделяет корни зубов от пазухи, составляет всего 0,3 мм».
«Тьфу, чтоб тебя…» — чертыхался Эдик,  с ненавистью глядя  на абсолютно счастливых сокурсников, и яростно зачёркивал первую букву в слове «нёбный».
Конечно, если позволить себе исторический экскурс, то подобное состояние было присуще и раньше: хандра, сплин нападали в основном на лиц благородного происхождения, коим Эдик похвастаться не мог, так как принадлежал к интеллигенции рабоче-крестьянского происхождения в третьем поколении, если к таковым можно было отнести и деда по матери, рубившего  шашками на скаку врагов революции.
Обычно такое состояние продолжалось у Эдика недолго, и вскоре, надёжно спрятавшись за массивным учебником по биохимии, он  снова строчил очередную статью или даже рассказ.
В июне месяце, окончательно уверившись в своём предназначении, Эдик отправил своё творение на творческий конкурс в Литературный институт, с чувством собственного достоинства завалил экзамен по  стоматологическому материаловедению и улёгся на родной диван ждать славы. Но слава — штука коварная, и  к вступительным экзаменам Эдик допущен не был. 
В доме Грудницких был срочно созван семейный совет. Пока мама взывала к совести сына, папа требовал немедленно испытать чувство ответственности, а бабушка долго говорила о благородной профессии врача, контрольный выстрел остался за дедом. Он порадовал внука, что в армии на подъём из состояния «в кровати» до состояния «в строю» даётся сорок пять секунд, что марш-бросок  на десять  километров с полной выкладкой по пересечённой местности проводится при любой погоде, что прапорщик обычно приходится братом-близнецом  Змею Горынычу, и, хоть и широка страна моя родная, а интернациональный долг в горах  Афганистана никто не отменял.
Угроза отчисления и неоспоримый факт того, что в Литературном институте отсутствовала военная кафедра, освобождающая выпускников от выполнения почётного долга каждого советского гражданина, подействовали на несостоявшегося писателя  эффективнее, чем удаление зуба мудрости без надлежащего обезболевания.
Эдик сжал зубы и в начале сентября, бормоча под нос  «Врагу не сдаётся наш гордый „Варяг“, поплёлся на пересдачу, проклиная Пьера Фушара, написавшего в семнадцатом веке первую в историю книгу о материалах, применяющихся в стоматологии.
Эта песня стала гимном для Эдика на следующие четыре года, не устающего напоминать себе, что ничто не помешало  врачам Чехову, Вересаеву, Булгакову, Аксёнову и, в конце концов, Александру Розенбауму заняться любимым делом, невзирая на диплом.
Взамен выстраданных корочек, гордо предъявленных родителям после мучительной сдачи госэкзаменов, Эдику, как большому мальчику, были с неменьшей торжественностью вручены ключи от квартиры на улице Софьи Перовской, доставшейся от  бабушки и дедушки, которые теперь могли радоваться достижениям внука уже только с фотографии на стене.
Кроме того, к диплому о высшем образовании прилагалась умная Клава.
Она выбрала Эдика к удивлению всего факультета, на котором было немало желающих мужского пола прижаться к пышной груди соученицы.  Перси Клавы, отличницы, активистки, комсомолки и даже где-то красавицы, рвались наружу из халата любого размера, волновались на сдаче норм ГТО по бегу, как два песчаных бархана под сильным ветром, становились предметом для шуток институтской команды КВН и мешали наклоняться к открытому рту пациентов, чьи глаза в этот момент косили настолько сильно, что обладатель их рисковал выйти из зубоврачебного кабинета с пломбой второго моляра снизу справа и сходящимся косоглазием.
Почему Клава предпочла всем соискателям невысокого, склонного к полноте, меланхоличного Эдика, осталось непонятным. Впрочем, всем известно, что душа женщины — загадка, а душа женщины-стоматолога тем более тайна, и побольше, чем состав древнеегипетской зубной пасты, позволяющей тамошним красавицам блистать белоснежной улыбкой. По крайней мере, по дошедшей до нашего времени легенде. Особо остроумные шутили, что в отличие от законов физики, в жизни подобное тянется к подобному, а именно, пышные груди Клавы к человеку  по прозвищу «Сися».
То, что счастливый билет вытащил Эдик, выяснилось в начале второго курса на «картошке» в совхозе недалеко от Вырицы. После ужина в  столовой, когда все студенты, рассевшись на нарах «добавлялись» «частиком в томате», Клава под предлогом дополнительных занятий по материаловедению  решительно уводила Эдика с его консервной банкой в совхозные далека, откуда они возвращались, изрядно помятые, пахнущие рыбой и перепачканные томатной пастой. «Эдик,  тщательнее мой руки», — ехидничали обделенные женской лаской сокурсники, глядя на грязные пятна на особо выдающихся местах Клавиного тела. 
Во многом благодаря движущей силе Клавы, Грудницкий и дополз до диплома врача-стоматолога, продолжая писать «в стол» в надежде на светлое будущее, получил распределение в районую стоматологическую поликлинику и влился в ряды типичных представителей самой благородной профессии. Клаву же направили в поликлинку для номенклатурных работников, где она, не отвлекаясь от  особо важных челюстей, собирала материал для диссертации «что-то там во рту» и обрастала нужным связями, чтобы вытащить туда же и Грудницкого.
С опозданием узнав о значительном улучшении жилищных условия Эдика, Клава не обиделась и въехала в его двушку в двух шагах от Невского, не опускаясь до ожидания  официального предложения руки и сердца, которое так и не последовало никогда.
Через полтора года после окончания института Грудницкого подкараулила удача. Явилась она к нему аккурат в новогоднюю ночь на тысяча девятьсот девяносто первый год.  Эту праздничную ночь  Эдик коротал в дежурной стоматологии на Литейном, вытащив из шапочки старшей медсестры свой незавидный  жребий в  виде свернутой бумажки с черепом. Под черепом красовались скрещенные  зубные серповидные зонды и  кроваво-алая надпись «Ты!»  Поев принесённого из дома «оливье» с бутербродом со шпротами, выпив слегка полусухого шампанского, Эдик мирно задремал в  зубоврачебном кресле в надежде, что в такую ночь мало кто захочет позволить себе зубную боль и променяет Новогодний огонёк на свет медицинской лампы.
Удача, диким воем заглушая первые мощные аккорды гимна Советского Союза, ввалилась в кабинет Эдика с боем курантов, доносящимся из радиоточки в коридоре. Нечеловеческие звуки издавал молодой человек, левая щека которого напоминала по размерам  астраханский арбуз в самый сезон.  Такие звуки, наверное, издают вурдалаки, преследущие своих жертв, чтобы испить свежей кровушки. Его совсем недешёвое пальто было  в снегу, похоже, что  живой вампир полз в сторону поликлиники по-пластунски.
Пришелец придерживал щёку ондатровой шапкой, словно там действительно пряталось что-то ценное, которое могло вывалиться и разбиться в любое мгновенье.
— Доктор, — прохрипел страдалец,  густо сдабривая воздух кабинета алкогольными парами. — Сделайте что-нибудь…

Спустя два часа, выпив на брудершафт оставшееся шампанское, вернувший себе человеческий облик пациент, оказавшийся в миру владельцем книжного издательства  «Разлив» (то ли  в честь места сидения вождя революции, то ли в честь привычный процедуры)  Колей Вазякиным, молвил голосом Золотой рыбки:
— А теперь, старче, проси, чего хочешь!
И Эдик не растерялся: он хотел лишь одного — увидеть  своё имя на обложке книги. Грудницкий всучил Вазякину пачку рукописных листов и вызвал ему такси.
Вазякин оказался человеком слова — через неделю он приехал к Эдику домой с бутылкой виски Chivas Regal и краткой лекцией по маркетингу.
— Видишь ли, Эдик, пишешь ты так себе, однозначно, не Хэмингуэй (почему-то именно этот американский лауреат Нобелевской премии по литературе, служил Вазякину мерилом таланта). Да, ещё и безграмотно.  Но это всё фигня! Сегодня главное что? Главное — реклама! У меня такие рекламщики, что я даже инструкцию по выведению блох могу продать лучше, чем   «Войну и мир», — вещал Вазякин заплетающимися языком.- Я тебе такую рекламу организую, что за твоими книгами очередь будет стоять отсюда и до Владивостока. Телевизионщики будут драться за тебя на дуэле, а девки будут готовы отдаться за твой автограф.
На этих словах Вазякин икнул и радостно заржал.
Последнее обещание крайне не понравилось Клаве, которая уже прикидывала в голове план обороны своей собственности.  Если бунт нельзя предотвратить, надо его возглавить, и Клава, отложив диссертацию, принялась править орфографию и пунктуацию в сочинениях Эдика.
Коля не подвёл, и на небосклоне  современной русской литературы постсоветского периода зажглась новая звезда. К чести Эдика, он не прилёг почивать на лаврах и всячески повышал свой писательский уровень, превратившись по прошествии времени  в вполне себе читаемого автора. А Вазякин стал его лучшим другом.
В конце августа Эдик, купив на первый гонорар подержанный БМВ, вместе с Колей и присоединившимся к ним Венькой-очкариком, который долечивал абсцесс  Вазякина, отправился на рыбалку в независимую Эстонию на  Чудское озеро, которое местные жители называли  Peipsi-Pihkva j; rv, что друзьям-товарищам удавалось запомнить только к концу недельного пребывания и без запинки выговорить  под водочку со свежесваренной ухой из плотвы, подтверждая народную мудрость, что алкоголь таки способствует освоению иностранных языков, особенно таких специфических, как эстонский.
Первая поездка удалась на славу, положив начало многолетней традиции — отмечать выход каждой новой книги Грудницкого (а это случалось регулярно, раз в год)  августовской рыбалкой в стране несуетливых эстов, с годами понимая местное население всё больше и больше, а те, в свою очередь, заезжих россиян всё меньше и меньше.
И в этот раз, закончив роман, Эдик мужественно боролся с хандрой, предвкушая двадцать третью вылазку за судаком и  щукой в классическом составе — он, Вазякин и Венька-очкарик, ускользнувший ещё в середине девяностых в приоткрытую форточку свободы в Америку, но ежегодно прилетавший на ритуальную рыбалку с приятелями. 
Хандрил Эдик с комфортом — в бархатном домашнем халате, с рюмочкой  итальянского ликёра Франжелико под  струящиеся звуки Морриконе, лёжа на мягком диване в позе фавна, дремлющего в послеполуденном отдыхе, ловя  возникающие в голове  в лёгкой дымке образы нового романа.
Отстрадав положенное время, Грудницкий встал, принял душ, побрился, поставил на огонь турку и нажал на компьютере  значок «Печатать». Вид мягко укладывающихся в аккуратную стопку листов радовал глаз и вселял спокойную  уверенность в завтрашнем дне.
Так как Вазякин из всех видов прогресса признавал только новые сорта виски, а никак ни факс, электронную почту и прочие флэшки-мэшки, Грудницкий позвонил в издательство и попросил прислать курьера за новой книгой. Теперь можно было расслабиться и подумать о новом, болонском удилище. Жизнь текла размеренно, как  майская Нева– неторопливо, понятно, организованно и туда, куда и надо.
Но на этот раз Эдик поджидал небольшой, но довольно неприятный сюрприз.
— Видишь ли, старче, — неторопливо начал Вазякин, перебирая листы с редкими пометками красным фломастером,  как сочинение твёрдого хорошиста. — Вроде бы, всё неплохо: как всегда, сюжет, герои прописаны, кульминация, финал, но такое чувсто, что всё вторично. Что я уже где-то это читал и именно у тебя. Пропало ощущение, что сейчас произойдёт что-то необычное, неожиданное. Так мягонько, слегка   уныло катится повествование, и ты уже знаешь, что всё будет хорошо, такая себе манная кашка с клубничным вареньем.
— Не понял, — опешил Грудницкий, привыкший за долгие годы к дифирамбам и даже планировавший переговорить о давно обещанном увеличении гонорара и авторских отчислений. — Ты отказываешься печатать?
— Нет, ну что ты! — запыхтел Вазякин. — Конечно, в печать, у тебя имя, популярность, так сказать, талант и поклонницы, проглотят с пивом, но хотелось бы на будущее что-то позажигательнее. Может быть, тебе годик пропустить? Обновить, так сказать, образ мышления, очистить карму, отвлечься, развлечься, подсобрать новых впечатлений. А там, глядишь, и смастеришь что-то эдакое.
— У меня, между прочим, аллергия на клубнику, — не к месту вспомнил Эдик.
— Ну, хорошо, с малиновым, — миролюбиво согласился Коля.

Грудницкий растерянно молчал, переваривая сказанное. Это надо же: ещё недавно он был гордость и растущие прибыли издательства, ведущий автор, чьи книги по-хозяйски оккупировали целый отсек в Доме Книги в разделе «Современная литература», складываясь в аккуратные пирамидки, украшенные фотографией Эдика, строго вопрошающего  посетителей магазина: «А ты уже купил мою книгу?»,  хвалебные панегрики критиков.  А теперь вдруг он стал вторичным и унылым, которому надо зачем-то отвлечься, подсобрать и смастерить. Такой подлянки от своего  давнего приятеля Грудницкий не ожидал!
— Ты пойми, старче, — Вазякин достал из шкафа рюмки и солидную бутылку Jack Daniel‘s. — Я же тебе, как другу, кто же ещё правду-матку скажет?
— Может быть, ещё посоветуешь назад к бормашине? Здраааавствуйте, кариесы,  — обиженно буркнул Эдик, но от виски не отказался.
— Не перегибай, старче, — погрозил ему пальцем Вазякин. — Давай так: у меня есть хатка у самого синего моря. Я тебе дам ключи, поедешь, сменишь обстановку, хоть всё лето сиди, нагуливай вдохновение,  я всё равно последнее время жару плохо переношу.
— Хатка, я так понимаю,  от сэкономленного на гонорарах? — не удержался от ехидного замечания Эдик.
— Пляж там знатный, песочек, фрукты, опять же, вино домашнее, девочки в бикини,  — сделал вид, что не заметил подколки,  Вазякин.
— А рыбалка? — не сдавался  Грудницкий. — Я уже и удилище новое присмотрел. Болонское. А Венька?
— Удилище подождёт, — твёрдо сказал Вазякин и снова налил. — Венька тоже. В этом году в Америке половит, там у них  с озёрами полный порядок. Хочешь Онтарио, хочешь Гурон. И лучше езжай без жены. Хотя твоя тебя вряд ли отпустит. Ты как-то  закис с ней, что ли, расслабился… А писателю нужны эмоции, встряски, события, а потом  эти переживания в сюжет, в героев… Ты прости, старче, но она мне гусеницу напоминает — вся такая яркая, изящная, пушистая, на солнце блестит, сидит себе  на зелёном листочке, а сама  этот листочек хрум-хрум-хрум…
— Это точно, — вздохнул Грудницкий, привыкая к новой реальности. — Проще из тюрьмы сбежать, чем от  неё.

Салме случилась в жизни Грудницкого в десятую, юбилейную рыбалку. Изначально, как говорится, ничто не предвещало. Отметив в издательстве нескромным фуршетом старт продаж очередной нетленки Грудницкого, закинув в багажник удочки и разместив в салоне  коробочки с бутебродами от Клавы, Эдик с Колей подхватили в Пулково Веньку и покатили в сторону Ивангорода. Грудницкий, не смыкая глаз, крутил баранку, а утомившийся от чрезмерных возлияний Вазякин и осоловевший от разницы во времени Венька сладко спали в салоне новенького восьмиместного Мерседеса.
До знакомого хутора добрались в кромешной тьме и, не тревожа хозяйку, вечно злую и недовольную старую ведьму по имени Туйя,  привычно разместились в гостевом домике.
Ранним утром вся компания в полной рыболовецкой экипировке устроилась на деревянной террасе в ожидании ежедневного визита Туйи. Обычно она являлась с первыми петухами, приносила бутыль молока, свежеиспеченный хлеб и миску домашнего творога, жадно хватала приготовленные купюры в твёрдо конвертируемой валюте, хрустя суставами костлявых пальцев, и удалялась, безостановочно бормоча беззубым ртом что-то тягуче-бессвязное, напоминающее жужжание бормашины, из которого можно было с трудом уловить отдельные слова «tuli jälle», «need venelased», «meie kala varastatakse» («опять приехали», «эти русские», «нашу рыбу воруют»).  Впрочем, идеологический настрой   жительницы освободившейся от советской оккупации страны не мешал её коммерческим интересам. При виде Тули Йалля, как приятели называли между собой хозяйку, Эдик впадал в блаженное умиротворение — всё, как всегда, уютно и привычно.
Но в этот раз, вместо мумифицированной фигуры Туйи,  из белесой дымки прибалтийского рассвета, легко ступая по влажной от первой росы  зелёной траве белеющими из-под высоко подвёрнутой юбки босыми ногами с узкими ступнями, в ореоле отливающей золотом в лучах солнца копны волос, прижимая к себе бидон с молоком и свежую булку, явилась  сероглазая фея с россыпью веснушек на широких скулах.