Спать пора
Тепло ноги Лидии, сидевшей в соседнем кресле было до обрыдлости привычным. Привычным и не родным. Горячее чувство сродственности, желанности её тела куда-то ушло. Куда и когда именно – непонятно. Внутри Бурдина, когда накануне вечером он смотрел на жену, собирающуюся в кино, скинувшую сначала халат и затем вползавшую в колготки, застёгивавшую голубую кофточку, очерчивавшую тесной юбкой бёдра, не шелохнулось ничего. Ничего ни любовного, ни родственного. Равнодушными глазами из углового кресла он наблюдал её: раздавшиеся в бёдрах ноги, расчерченный тяжёлыми морщинами живот. С чуть большим интересом глаза скользнули по двум небольшим, ещё крепким грудям с тёмно-коричневыми в крупную розовую зернь сосками, но нутро не отозвалось прежде обычной волной желания. Немота нутра была пугающей: чего это – неужто не мужик, не самец? Постарел, износился?
Сейчас, сидя рядом с женой, чувствуя тепло её ноги, Бурдин вспоминал эту сцену недавних сборов и чувствовал себя неприятно, настолько, что сам фильм почти не замечал. Мимо сознания скользили диалоги, залитые ослепительным светом ландшафты, словно вымытые мыльным раствором небоскрёбы и дороги, как будто только что вышедшие из магазина готовой одежды люди. Наконец по накатанному «Мэйд фо третий мир» шаблону покатила любовь: силиконовые груди и голубые невинные глаза героинь, нечто розовеющее и темнеющее сквозь цветной туман внизу живота. И отозвалось. Бурдин теснее прижался к бедру жены, рука опустилась сама собой на её плечо. Хотелось, чтобы кончилось быстрее это экранное ничто. Закрыть бы глаза и открыть их уже дома, и чтобы Лидия выползала по-змеиному из колготок.
В тряском, полупустом по-вечернему трамвае мотало из стороны в сторону, и можно было невзначай привалиться к ней, ощутить её близость, чувствуя неловкость от нахлынувшего и топорщащего штаны желания. Колёса постукивали на стыках. Чтобы говорить, необходимо было напрячь голос, а значит, можно было не говорить и вовсе ничего. Потом он тащил её от остановки домой и, мысленно ругая себя за то, что не взял такси, рассеянно выталкивал изо рта ничего не значащие фразы: «Да, хорошо, что наконец-то хоть в кино выбрались», «Да, фильм, конечно, для безголовых».
Дома он энергично стащил брюки и, оставшись в трусах, привычно плюхнулся на кресло и вдавил клавишу телевизионного дистанционника. Лида выскользнула из юбки, скинула блузку, колготки. И Бурдин смотрел, едва сдерживаясь от желания самому стащить с неё скользкий капрон и скользнуть пальцами вниз в волнующее сейчас женское «нечто», прямо к островку густой растительности. Он почти поддался этому желанию, привстал с кресла и, втянув пообвисший живот, двинулся навстречу желанию, когда увидел, что Лидия накинула халат и ушла в ванную, деловито бросив через плечо: «Разложи диван». Диван был действительно его обязанностью, поскольку семейное лежбище действительно весило немало. Стелила же Лидия сама. Бурдин старался не скрипеть этим корявым мамонтом их предстоящего совокупления и слушал, как шумела в ванной вода, представляя, что делает там жена, и что они будут делать, когда она выйдет оттуда, расстелит простыни, кинет в изголовье подушки…
Замечтавшись, Бурдин прозевал появление жены, но его голос вернул её на землю, то есть на пол, на котором он стоял босыми ногами:
— Борь, ты б тоже помылся, а то потом несёт.
Обидно, когда проза жизни перебивает самые высокие мечтания. Как молотком по хребту. Но Бурдин решил не сдаваться. Вытаскивая из шифоньера банное полотенце и чистые трусы, он незаметно для жены прихватил с книжной полки и «Плейбой» и, пока набиралась вода, листал потрёпанный журнал с дамами на любой вкус – чёрными и белыми, лежавшими на спине и на животе, всем своим видом утверждавшими, что в этой жизни мужчина должен приходить и брать их, в любое время и так, как ему угодно. Им Бурдин верил.
Сидя в ванне, он обливал себя пригоршнями шампуня, жёсткой мочалкой растирал кожу до красноты, яростно скрёб ногтями подмышки и в паху, скоблил пятки, а в заключение даже снял с полки баллончик дезодоранта и, поскольку в мужчине всё должно быть прекрасно, если он собрался к даме, полоснул по себе зашипевшей струёй. Он готовился к битве. Напряжение нарастало. Сладким роем в голове роились образы того, что он сейчас сделает, а из зеркала на Бурдина смотрел настоящий, пусть и немного побитый жизнью Геракл: втянутый живот, расправленные плечи, ну, и внизу тоже нормально, в общем.
Наскоро вытершись, Геракл тяжело шагнул за дверь ванной комнаты. Его вёл к постели уже не разум, а тащило, заставляя тяжело, по-борцовски переступать ногами то самое «нечто». Скользнув под одеяло, Бурдин почувствовал тепло жены и прижался к её боку.
Жена спала. Дышала ровно, слегка при этом причмокивала губами и едва слышно присвистывала носом. Бурдин поцеловал плечо и чуть прикусил гладкую кожу, пальцами попытался оттянуть противную ткань ночной рубашки и добраться до сосков, но Лидия повернулась на бок, спиной к нему, привычно вжалась в его живот задом и сонно пробормотала:
— Борь, спать хочется. На работу завтра. Мне такой сон снится…
Желание таяло, как мороженое. Бурдин лежал, уставившись в темноту открытыми глазами, и считал овечек: «Одна, три, десять, пятьдесят, сто…» Душу разъедала досада. Он встал, взял газету и сигареты и пошёл в туалет покурить и почитать. Что-нибудь. О политике.