Жизнь, которая никогда не заканчивается (3)

5

...— Бум-бум-бум! — лупит по нашим головам музыка со второго этажа двухэтажного дома. Там весело. Там нет нас. И это необходимо исправить.

— Викториус, а как тебе это заведение?

В общем-то, я тоже немного сомневаюсь. Здание напоминает стандартное строение на окраинах наших родных городов. Приземистое и облезлое. Но отличия есть: металлические ступеньки лестницы ведут сразу на второй этаж, яркие вывески скопившихся внутри «всего, что вам угодно», пробивающиеся изнутри наружу голоса, обрывки музыки — всё обещает приключения.

— А отчего же и нет, Сэр?

Сэром называют меня обычно близкие друзья, и не помню, с чего повелось. А Виктор симпатичен мне своей готовностью к любой авантюре.

— Тады вперед! И да прибудут с нами веселье и удача!

Взлетам наверх! Стандартный японский бар: стойка, столики, караокэ и над стойкой стеклянная витрина с разнообразными морскими гадами для сасими — рыбы, осьминоги, креветки, песчанки, гребешок. Собравшиеся не в костюмах и галстуках, как в «Карбюзье». Попроще одеты, проще ведут себя. Виски конечно же пьют, но ограниченно и не все, зато сакэ не брезгуют. На появление двух гайдзинов реагируют абсолютно адекватно — все повернули головы, на лице мускул не дрогнул. Смотрят на нас узкие раскосые глаза, а мы своими «двумя дырками» на каждого шарим в поиске мест. К сожалению, похоже, что бар битком. Кто хозяин, тоже непонятно. Стоит там у витрины совсем молодая девушка, нарезает полоски-закури из тунца. Ещё одна выглядывает из-за занавески заднего помещения. Третья стоит и разговаривает с парнем, сидящим у окна. Женщина может быть конечно и хозяйкой, но которая из трёх?

Похоже, что места для нас нет. И тут откуда ни возьмись знакомые. Ура моей профессии! На вечерние курсы изучать русский язык ходят два мужика — охранника из городской тюрьмы. Вечерние курсы — это такой клуб по интересам, где язык дело второе. А главное — сменить обстановку, пообщаться, познакомиться с другими людьми. О чём мы там только не говорим на дикой смеси русского, английского и японского! Одна из шуток этой парочки в мой адрес: «Сэнсэй, вы не уезжайте из Японии, а совершите мелкое хулиганство и оставайтесь у нас в тюрьме. Мы вам на одного дадим южную тёплую камеру, года за три механиком станете, машины научитесь ремонтировать. Зачем вам преподавание?»

«Благодетели» здесь. Здороваемся. Они теснее сдвигают сидящих за их столиком сограждан, и неожиданно образуется свободное пространство ровно на двоих. Тот, что постарше, интересуется:

— Сакэ? Виски?

— Да какой же идиот будет портить вискарём вкус морепродуктов? Только сакэ.

Это на английском. Пацаны ржут.

— Сэнсей понимает.

Одна из девочек приносит поднос, заставленный тарелочками, вторая подбегает с картонным пакетом алкоголя и стаканчиками.

— Кампай! — провозглашаем мы с Витей.

— За здоровье! — отвечают нам наши японские друзья.

Кто-то из составляющих нам компанию за столом приносит от стойки бутылку сёчу. Да, этот напиток уже покрепче. Понимаю, что после виски не стоило бы так резко понижать градус до сакэ и переключаюсь на этот алкоголь. За соседним столиком происходит забавное действо. Там сидят единственные «костюмные», наверное, мелкие клерки. Трое. Один из них старше и ведёт себя покровительственно по отношению к более молодым. Но на алкоголь он точно послабее: заглатывает очередную чашечку и падает лицом в стол. И тут я наблюдаю картинку, которую едва ли предполагал увидеть в Японии. Тот собутыльник, что выглядит моложе, несётся и приносит откуда-то ещё один стул, второй встаёт и придвигает свой. Расположив три стула в ряд, они укладывают на них своего начальника, а потом снимают с него ботинки и носки и начинают играть в «велосипед». Один размещает между пальцев босса спичку, а второй её поджигает. Начальник комично дёргает ногой, а молодые собутыльники начинают радостно ржать.

А вот и я ощущаю себя на подъёме: сказывается коктейль из пива, сакэ, сёчу и виски. Хочу танцевать! Музыка же есть! Да, это у меня бывает. Увлекаю в танец ту даму, которая выполняет функцию подавальщицы. Протанцевав с ней, решаю, что нельзя обижать двух оставшихся, и танцую сначала со второй, а потом и с третьей, выманив её из-за стойки. Последняя танцует тоже с удовольствием, но отчего-то посматривает из-за моего плеча на парня в зале.

Там, кстати, начинает становиться просторнее. Пока я занимался хореографией, пришёл в себя «велосипедист». При первых признаках его пробуждения юные местные садюги тут же возвращают на ноги носки и туфли и помогают восставшему из небытия сесть вертикально, выпивают вместе «на посошок» и помогают боссу покинуть бар. Мы вчетвером с японскими «тюремщиками», обнаружив свободные места за стойкой, пересаживаемся туда. Там сбоку стоит телевизор. Его используют как монитор караокэ. Микрофонов нет, желающие подтягивают песни. Самые популярные можно вычислить по числу поющих. Мы занимаем места вперемежку: на правый край сажусь я, за мною наш первый японский друг, потом Витя, потом второй японец. К моему месту подходит молодой парень, явно выделяющийся тут своей физической формой — накачанный, широкоплечий, касается моего соседа справа за плечо, и тот поспешно уступает ему свой стул. Какой-то он неулыбчивый, этот новый мужик рядом. Ну, его проблемы, если он чем-то недоволен. Вообще, интересно слышать, как меняется тональность разговора, когда японские мужики общаются со своими дамами, особенно, если те из обслуги. Тон резкий, на русское ухо, недовольный и капризный, с высокими нотами. Куда и девается мягкость и напевность японской речи? Девушка только повторяет раз за разом «со дэс нэ» и «хай» и кивает головой. Перевожу взгляд на своего соседа-любителя русского языка. Тот понял. Переходит на английский и просит меня не трогать мужичка рядом, потому что тот якудза, а хозяйка этого бара — его подруга, и он распекает её за танцы со мной.

— Посмотрим! — не соглашаюсь я вести себя тихо. — Закажи-ка нам виски на всех и на этого тоже.

Перед нами ставят пять стаканчиков и наливают в них золотистый шотладский напиток. Последний двигаю гневному соседу. Тот возвращает его мне. Я поднимаю свой и опрокидываю в рот. Не хочешь — не пей, а нам катит. Потом прошу наполнить ещё раз. И снова подвигаю отвергнутый до того на прежнее место в его направлении. Тот неожиданно мне улыбается и присоединяется. «Кампай!» произносим мы дружно и на этот раз пьём все вместе, уже впятером. Телевизор с караоке рядом с нами. Я плохо знаю японскую кану, но какие-то знаки мне известны. Мы затягиваем песню вдвоём. Что-то я читаю, что-то выхватываю из его голоса, но получается, что поём вместе. Поём и пьём. Сидим рядом, уже положив руки друг другу на плечи. И мне хорошо, комфортно. Ему, кажется, тоже.

Время течёт быстро. Смотрю на часы и обнаруживаю, что скоро двенадцать. Мне спешить есть куда, я собираюсь в ещё один маленький ночной клуб, где часто бываю, чтобы послушать музыку. Сегодня к року поездка не имеет никакого отношения. Витя давно уже понял, что я целиком занят коммуникацией с якудзой и полностью переключился на парней из тюрьмы. Я показываю ему на часы и киваю на выход. Начинается церемония пьяного прощания, с обнимашками, заверениями в дружбе, напоминаниями о том, что обязательно нужно встретиться ещё и хорошо посидеть снова. Пока мы обнимаемся, девушки вручают Витьку какие-то пакеты. Торжественно следуем к лестнице вниз, спускаемся, внимательно глядя на ступеньки под ногами. Меня поддерживает мой новый друг, Витю — наша пара охранников. Нас до первого этажа сопровождает народ из бара. Похоже, все, кто ещё не ушёл.

Отойдя от этого гостеприимного домика, собираемся закурить. У Вити сигареты кончились. У меня остались как раз две. Не спеша двигаемся к трассе и курим на ходу.

— Вить, ты как? Помнишь, я говорил, что мне ещё в одно место нужно?

— Нет, Артём, я пас. Сейчас Ленка со стопроцентной вероятностью устроит мне приятный разговор о том, во сколько нужно возвращаться приличному человеку в приличный дом. Давай сам. Кстати, а состояние позволяет?

— Нормально. Кирять я там не буду. «Беломор» подарю и домой.

— Ну, тем более. По домам? Кстати, свою часть подарка забери.

— А что там?

— А что было в витрине, то нам и сложили. Сказали, что мы много пили и мало закусывали.

— Что, всю рыбу и даже осьминога?

— Ага, всё подчистую.

— И кто нас решил этим богатством отрезвлять — тюремные или мой томадачи?

— Да, твой друг девочкам приказал. Кстати, они все три — сёстры. А пацан — крыша и мужчина одной из них.

— Одной или всех?

— А ты что со смыслом интересуешься? Поджениться собрался?

— Иди ты! Тут с одной дай Бог справиться дома.

Виктор ловит такси на одной стороне дороги, я на другой. Наши пути кардинально на этот вечер расходятся.

Как я помню, никогда больше мы в тот бар не заходили. Пробовали найти, ископытили весь район около «Карбюзье», а не получилось. Может быть, плохо искали.

Таксист попался молчаливый, не приставал на обычной сложной смеси японского и английского с вопросами о том, откуда я, что делаю, как живу, нравится ли мне здесь. Мы ехали по городу, и можно было поразмыслить. С одной стороны, вкирял я сегодня как не в себя, аж в ушах плещется. Можно бы и угомониться, отправиться домой и завалиться спать. С другой, вспоминалось, что был этот поход по трём точкам культурного досуга в той, другой, жизни целостным мероприятием. Рисковать не хотелось. А вдруг, если я прерву эту нить, то исчезнет у меня само воспоминание об этом сумасшедше проведённом вечере? В конце концов, не так уж всё и скорбно, и в клубе я, помнится, пить не буду. Угощу японцев «Беломором» и домой пойду. Хотя что-то и происходило весёлое. В общем, решено — иду вспомнить. И всё!

Такси остановилось прямо у входа в заведение. Напротив неярко светился пятиэтажный, но узкий «Грин хотеру». Мы в нём недельку прожили до поселения в нынешние домовладения. Оттого и узнали это вместилище порока. От него в двадцати метрах начинается местный бюджетный вариант квартала красных фонарей. Заходишь, а из темноты выползают проститутки. Они, разумеется, японки, но таких точно наш народ не предполагает видеть на сей земле. В общем, азиатский вариант наших «синявок» — толстые, старые и обрюзгшие, часто уже кем-то избитые до синяков на лицах. Просят закурить, а дальше пытаются затащить в свои халупы. Не знаю, может для наших морячков, уставших от одиночества в длинном рейсе, и такие годятся. Тем более, какие-то наши мамы знают.

На границе между хотеру и «синявками» располагается тот музыкальный клуб, куда я и приехал. Помнится, последний раз перед летним отпуском вздумалось мне в нём себе отходную устроить. Я же вообще сто раз тут бывал. С женой у меня был устный договор, что раз в неделю могу заглянуть и послушать музыку. А особое её согласие потребовалось оттого, что больно поздно хозяин открывается. И ещё помню, что не любил мастер русских. Сначала терпел, приглядывался к нам, чему-то удивлялся и когда приходили мы со своими неожиданно сваливающимися гостями, с новыми членами нашего коллектива, лицом суровел, а потом подобрел. А когда я буду уезжать через полтора года на Родину насовсем, от щедрот своих вытащит из стопки винилов «Dark Side of The Moon», торжественно пожалует и прослезится у меня на плече. И ещё скажет, что русские поразили его своей любовью к музыке и знанием рока.

В отпуске кроме блока «Памира» я купил ещё десять пачек папирос, потому что на том, последнем для меня ещё перед отпуском вечере, унюхал знакомый запах конопли и обнаружил газету на стойке рядом с виниловыми дисками. Пластинки каждый желающий мог посмотреть, потрогать и попросить поставить для себя любимый концерт или песню. Если какого трека и не находилось, стоило сказать хозяину, и тот нырял под стойку и находил нужное там. Тогда, когда они меня провожали в отпуск, хозяин подошёл и откинул газетный лист. И между страницами была «травка». Все присутствующие уставились на меня в ожидании реакции, и я понял, что попал на какой-то экзамен перед японскими пацанами. Может, спорили, сдам я их или нет. Ну, экзамен, так экзамен: вытащил я из пачки сигарету, выдавил из неё табак и начал набивать тем, что на газете было. Никогда такого до того не делал. В сигарету набивать было неудобно, процесс у меня получался небыстрым, потому что ловкостью рук никогда не отличался. Ну, справился как-то с горем пополам. И не скажу, что «травка» была какая-то особенно торкучая. Нет, наша манчжурская конопля вкуснее. Но главное произошло: уважение коллектива, я приобрёл.

И вот снова являюсь сюда. Уже от двери вижу, что газета на месте. Те же лица вокруг, и я снова с ними. Достаю из сумки на плече пачку папирос, вскрываю, достаю одну и опустошаю гильзу одним выдохом. Потом, как положено, цепляю зубами самый край, и трубочка из папиросной бумаги вылазит вперёд, а сама гильза отползает назад. Можно начинать набивку. Другие готовят к замене содержимого свои сигареты. Табак мы высыпаем в пепельницы на стойке и начинаем набивать. Я заканчиваю набивку первым, скручиваю папиросную бумагу на кончике и, зажав пальцами, возвращаю папиросе форму. Они ещё ковыряются, когда я прикуриваю, затягиваюсь, а потом передаю её хозяину. Тот повторяет ритуал за мной, и косяк идёт по кругу, так что до меня доплывает только «пятка».

Все ждут резюме мастера. После паузы он говорит: «Умные вы русские. Даже упаковку для наркоты придумали».

Я выкладываю перед ним пачки «Беломора».

— Это вам, — объясняю ему и показываю рукой на столбик пачек. Он сгребает девять в кучу и прячет вниз к винилу. А открытая десятая пачка остаётся лежать для всех.

Мне остаётся только проститься и направиться к выходу. А мастер вдруг говорит:

— Ты домой? Возьми там за углом велосипед. Быстрее доедешь.

Он ошибается. Быстрее не получается. Велосипед желает ехать по улице только перпендикулярно. Я проезжаю пару метров, а он, наплевав на мои сопротивляющиеся руки, поворачивается к ближайшему зданию справа, и я упираюсь в стену. Мне приходится слазить с седла, поставить велосипед вдоль улицы, нацелить его в сторону, куда мне нужно. Я пробую обмануть: сесть и нажать на педаль сразу. На рывке он пролетает метров десять и валится набок. И я с ним вместе. Несколько минут лежим рядом. С трудом поднимаю тело на руках и вижу два спаренных табачных автомата. Велосипед прав: нужно купить сигарет. Дома курить нечего. Выбираю свои привычные «Семь звёзд» и бросаю деньги. Автомат звенит, играет бодрая, прекрасная мелодия, и в лоток скатывается пачка. Мне нравится звон автомата и его музыка. Я снова бросаю деньги в щель, нажимаю следующую клавишу и слушаю, как играет автомат. И снова... А потом то же проделываю со вторым. Пока не кончаются деньги. Тогда в очередной раз за вечер приходится расстёгивать молнию на сумке и горстями забрасывать в неё пачки сначала из одного, а потом и соседнего автомата. То, что не вместилось, засовываю за пазуху. Теперь можно идти. Покачиваясь, мы идём по направлению к дому, где я живу. Я и велосипед. К нему, железному упрямцу, обращена моя речь о том, что только во взаимном единении отдельные особи, такие, как он и я, способны достичь результата. Думаю, он меня слышит, но отчего-то не верит.