Жизнь, которая никогда не заканчивается (2)

3

Сидю. На лавке у дома. В халате, естественно. Рань, и никого нет. И курить нет. И попросить не у кого. Да и кто бы дал? Знаю я тут народ: берут легко, а назад взять укачаешься.

Воробьи только чирикать начинают. И я помню, что было. Прогресс, однако. Или это не прогресс, а, как там в прошлом говорили, морок, что ли? Интересно, бабка меня в реале в прошлое отправляла или наркотиком каким неизвестным науке опоила? Хрен их знает, шутки их старинные. Физически чувствую себя нормально. Как давно с похмелья не чувствовал. Домой не сильно хочется. Может, к ведьме Анне-Свете зайти? Продлить давнее знакомство, так сказать, чтобы она мне ещё этого торкучего не понять чего налила. К себе не хочу. Там мне делать нечего. Но и с бабушкой уж очень близко сходиться не стоит. И ещё одно «но», только совсем наоборот: там вон сколько бутылок на пробу осталось. Разве можно их покинуть? Решено!

Иду лёгким, можно сказать, спортивным шагом. Да так шагал в советском прошлом под радио пролетариат на кухне, когда из него бодрым мужским голосом вещало: «А сейчас завершаем утреннюю зарядку. Шагом марш! Раз-два! Раз-два!» А потом, в перестройку, все уже шпагаты делали да танцевали под музычку активную. Называлось аэробикой. А я иду сейчас как при социализме к подъезду. Раз-два. Раз-два.

Похоже, вчера кто-то опять переезжал. Оба лифта стоят с перекошенными, как морды соотечественников, дверьми. Вверх по лестнице раз-два, раз-два. Запала хватило аж до пятого этажа. И это точно за последние годы рекорд. А то варианты были у меня обычные — или ползу толстой гусеницей по стенке, или не помню по пьянке, как вообще достиг высот своего проживания. Ну, как решил, к Анне-Светлане. Дверь по традиции не заперта, значит, дома. Крадусь опять длинным коридором и стараюсь определить местоположение этого почти живого объекта. Может «ау» крикнуть? Оно бы можно, но риск есть. Или старуха испугается и окочурится, или она в спальне нежится. Тогда точно может со сна затащить в постельку рядом. А потом сверху. А потом снизу. Не-не-не. Я возвёл очи горе, или как там делают католические священники, и... увидел эту облезлую бабкину обезьяну, которая кралась ко мне с большой дубиной в лапе. Не-не-не! Дубина понеслась точно к моему затылку...

Я открыл глаза и понял, что жив. Лежал на полу и пялился в потолок, красивый и такой старинный, в картинках. На меня сверху взирали древние драконы и скалили зубы, из луков целились амуры, рыцари в их рыцарской сбруе пытались ткнуть копьями. Все такие беленькие и приличные. Не то из мрамора, не то из гипса. В общем, безопасные. Шорох сбоку заставил быстро повернуть голову. Бабушка-бабулечка ведьма Аня-Света стояла в шаге от меня и с интересом склонила милую, прекрасную в кружевном чепчике головку. Я, несомненно, видел живую хозяйку квартиры, и это как-то успокаивало. Потому что из-за её ночных юбок высовывалась человекоподобная тварь со знакомой мне уже дубиной. Я присел прямо у ног старой и почтенной дамы и постарался расположиться так, чтобы эта дубина гарантированно не могла меня достать, для чего уткнулся спиной в огромную, под парящим над ложем балдахином, кровать.

— Доброе утро, Артём. Вас не учили, что находиться в спальне дамы, да ещё и без определённых намерений, неприлично?

— Простите за неучтивость, сударыня, но посмел бы Вам возразить: я нахожусь тут со вполне определёнными намерениями. И именно о них хотел бы с вами поговорить.

— Вы меня пугаете, молодой человек!

Поскольку политес был сохранён, бабулька заговорила привычнее для меня:

— Артём, для разговора катись туда, где мы беседовали вчера и подумай заодно, в какое время своей жизни ты собираешься отправиться на этот раз. Мики, проводи.

И в сопровождении обезьяна с дубиной я двинулся в библиотеку. Идеи о том, какие бы бутылки спереть, носились в моей голове, но! Облезлая плюшевая тварь не сводила с меня глаз и ни на секунду не выпускала из лап своё оружие.

Шишка на голове зудела, и когда я почесал её, то обнаружил, что мои шикарные молодые кудри остались у меня в руках, явив миру опять старческую плешь. Это было отчего-то огорчительно. Ждать бабулю пришлось долго. И настроение у меня становилось всё хуже. Я был похож на красавицу, которая имеет огромную гардеробную, но совершенно не представляет, что же ей стоит сегодня одеть. А почему бы не окунуться сегодня в более зрелые годы? Там тоже был и алкоголь, и девушки.

И когда появилась бабуля и распахнула передо мной шкаф, я уверенно указал на бутылку номер тридцать пять.

 

4

Нет ничего приятнее осеннего вечера в Хакодатэ. Япония, осень, и мне тридцать пять. На стойке передо мной бутылка «Чиваса» и тарелочка с кусочками французского сыра и орешками. Всё как люблю: бутылка, закусь и большой стакан воды со льдом. Негромко играет музыка трио Эдди Хиггинса. Под ногами у стойки чёрная наплечная сумка с сувенирами из России.

Аояги-сан, хозяин бара, расставляет перед гостями нарезанный чёрный хлеб. Это первый сувенир. Собравшихся немного, пять японцев и двое, считая меня, русских. Я ещё трезвый. И Витя Аэрофлот тоже. Сидит рядом, цедит «Саппоро». Российские дамы отсутствуют. Значит, только начинаем. И действительно, отчего бы не начать, пока не пришли наши категоричные соотечественницы? Юношески стройный Аояги-сан, бонвиван и художник по жизни, помнится мне тем, что в молодости унаследовал от родителей несколько ресторанов, но слишком любит женщин и слишком благороден для того, чтобы оставить бывшую жену при разводе с пустыми руками. Оттого теперь у него в наличии только этот бар. Если учесть, что сейчас он женат четвёртым браком, то это неудивительно. Бар называется «Корбюзье». Хозяин постоянно курит крепкий «Голуаз», ненавязчиво напоминая друзьям-клиентам, что, продав последний ресторан перед последней на настоящий момент свадьбой, он укатил с новой женой на несколько лет во Францию брать уроки живописи. Отсюда название и интерьер заведения. А мне до боли хочется диссонанса. И для того, чтобы взорвать атмосферку, я прихватил из отпуска в России блок «нищего в горах» — овальных сигарет «Памир», обожаемых пролетариатом и советским крестьянством.

Тянусь к сумке у ног. Витя смотрит на меня как на террориста-смертника.

— Артём, ты хорошо подумал? Сейчас наши подъедут и сожрут тебя с потрохами.

— Вить, а чего они такие бонтонные? Проще нужно быть, и японцы к тебе потянутся.

Первую пачку протягиваю хозяину заведения. Он недоверчиво смотрит на картонную упаковку, вскрывает, потом пристально упирается глазами в мою наглую морду. Я беру следующую пачку, торжественно вытаскиваю белый цилиндрик сигареты, прикуриваю сам и тянусь зажигалкой к Аояги. Ему ничего не остаётся делать, как наделить себя подозрительным русским продуктом и ткнуться в огонёк зажигалки. Он затягивается и улыбается. Тут в «Карбюзье» вваливается ещё одна группка клиентов, приветствует уже здесь находящихся. Времени терять нельзя. Я быстро обхожу всех — и тех, кто сидел тут до того, и тех, кто пришёл, — и угощаю их сигаретками. Бар наполняется сизыми клубами пахучего режущего глаза дыма. Мне лично это более всего напоминает курилку на заводе во время обеденного перерыва, когда пролетариат уже пообедал, но трудиться на благо Родины ещё не начал.

Именно тут и хлопает дверь, впуская российских дам, традиционно задержавшихся в связи с необходимостью нанесения боевой окраски. Они погружаются в дымные волны и, чтобы не утонуть окончательно, начинают махать руками. И тут я понимаю, что нужно линять, потому как рядом пролетают молнии из глаз нашего начальства — старшего преподавателя филиала университета в Японии Тамары Гавриловны. Спешное отступление не занимает много времени. Менее чем за минуту я вылетаю на открытый воздух вместе со своей сумкой. Вообще-то «Памир» я не люблю. Выбрасываю окурок в урну и поднимаю глаза к звёздам, что ехидно подмигивают сверху. Слышу, как снова хлопает дверь и ощущаю руку Вити у себя на плече.

— А дальше куда? — спрашивает Витя.

— А давай прогуляемся по этому району соблазнов и пороков и выберем место, где погромче, — предлагаю я. — Кстати, ты за нас Аояги заплатил?

— Не успел.

— Вот и повод, чтобы вернуться, когда дамы отчалят.

Мы плечом к плечу шагаем улочками и оглядываем проплывающие мимо строения в неоне вывесок и рекламы, автоматы по продаже кофе, шоколадок, сигарет и презервативов. Красные неоновые вывески окрашивают нас в кровавый цвет.

— Погодь, я ж все сигареты оставил на стойке в подарок.

Бреду к автомату, чтобы забросить мелочь и получить в знак благодарности выпадающую под бравурную музыку в желобок внизу пачку «Seven Stars».

— А чего отечественных себе не оставил?

Я молча распахиваю сумку. Там лежат десять пачек «Беломора».

— А почему «Беломором» не угостил?

— Витя, «Памир» — это всё же сигареты. А «Беломор» совсем для другого.

— Для чего?

— Ещё увидишь.

Мы с Витей знакомы не так давно, и он ещё не усвоил, что мои действия всегда продуманы. Хоть и кажутся окружающим сплошной импровизацией.