Лёгкий флирт (часть 11)

И площадь перед новой, сияющей свежей краской, мечетью и расходящиеся от площади прямыми лучами улочки, застроенные новыми домами, были совершенно безлюдны, лишь откуда-то доносился детский смех и стук молотка. Катя пошла на эти звуки, стараясь оставаться в узкой полоске тени, которую отбрасывали высокие добротные заборы, построенные умело и на века. Минут через десять она вышла на еще одну площадь с маленьким сквериком, в котором цвели аккуратно подстриженные розы всех цветов и оттенков. Пожилой человек в тюбетейке ловко стриг засохшие головки цветов и складывал их в корзину. За сквером стояло двухэтажное здание, двери которого были открыты настежь и оттуда доносились детские голоса. Над входом висел ярко-красный транспарант с надписью «1 сентябрь. Хош кельдинъиз!». «Это же школа!» — догадалась Катя, и у нее сразу улучшилось настроение.

 

Внутри было шумно и весело, как и в любой школе перед началом учебного года: бегали малыши, дети постарше сидели на подоконниках, а две женщины, скорей всего, учительницы, безуспешно пытались собрать всех вместе. Появившаяся в синем рабочем халате еще одна миловидная женщина строго прикрикнула на всех, и воцарилась тишина.

— Здравствуйте, — обратилась к ней Катя. — А где я могу найти директора школы?
— Я — директор, — доброжелательно ответила та и рассмеялась. — Вы не смотрите, что я в таком рабочем виде, готовимся к открытию.
— Очень приятно, — Катя протянула ей руку. — Меня Катя зовут, я- учительница английского языка из Питера.
— А я — Галия, — рукопожатие Галии было крепким и теплым.- Просто, Галия.
— Я теперь здесь жить буду, недалеко, — поделилась Катя. — Хотела узнать, нет ли у Вас свободной вакансии учителя английского языка?
— Да, что Вы, — всплеснула руками Галия. — У нас-то и в штатном расписании такого места нет. Какой английский? Мы с трудом добились, чтобы начальные классы нам разрешили, у нас же школа национальная, малокомплектная, для крымских татар. У меня даже технички нет, сказали, раз учеников немного, нам не положено, сами должны убираться. Но мы и этому рады, столько лет просили.
— А кружок, может быть, на английском, — просительно сказала Катя. — У меня есть опыт, честное слово.
— Да, верю я Вам, но денег у нас совсем нет, а родители не потянут, плохо здесь с работой. У меня у самой племянница после десятилетки еле-еле к местному олигарху уборщицей устроилась, — объяснила Галия.
— А если я бесплатно? — предложила Катя. — Я могу без денег, уж очень мне дома сидеть не хочется.
— Бесплатно? — Галия задумалась. — А что? Бесплатно можно попробовать. А Вы, случайно, ни жена «Зимнего сада»?
— Нет! — теперь рассмеялась и Катя. — Только его владельца. А Вы тетя Муниры? — догадалась Катя.
— Точно. А знаете что? Подождите меня немного. Я через полчаса закончу и пойдем к нам обедать, — предложила Галия, снимая свой синий халат.
— Ой, ну что Вы, неудобно, — засомневалась Катя. -
— Удобно, удобно, — решительно сказала Галия. — Вы в скверике посидите. Там мой муж, Ильяс, цветы подстригает, все вместе и пойдем.

 

Обед был накрыт во дворе под развесистой шелковицей. На грубо сколоченном деревянном столе Катю поджидала месячная норма калорий: в глубокой миске дымилась шулпа из баранины, щедро посыпанная свежей зеленью и украшенная кусочками спелых помидоров, на расписанном причудливыми узорами глиняном блюде лежал кобете, слоеный мясной пирог, стояла большая тарелка с помидорами, огурцами, зеленым луком и солеными баклажанами, фаршированными морковкой и луком. В кувшине с отбитым горлышком дышал свежестью и прохладой айран. Во главе стола сидел отец Ильяса старый Раиф, его натруженные руки с опухшими суставами опирались на узловатую палку, а выцветшие до детской голубизны глаза смотрели вдаль, туда, где осталось его счастливое детство, тяжелая юность и трудная жизнь, туда, откуда он всю жизнь мечтал вернуться домой, в Крым, на родную землю — на «ана ватан».

 

В их дверь постучали ранним утром восемнадцатого мая сорок четвертого года. Мама Раифа Мадина только закончила доить корову и вернулась в дом, одиннадцатилетний Раиф и восьмилетняя Камиля еще спали. На пороге стояли два солдата с автоматами и офицер, он показал какую-то бумагу, велел разбудить детей и сказал, что у них пятнадцать минут на сборы. Сначала Мадина подумала, что пришли только за ее семьей, она сняла со стены портрет мужа в красноармейской форме и показала офицеру.

— Вот, — сказала она. — У меня муж воюет. Вернется с фронта, а нас нет.
— Вот, — сказал офицер и показал бумагу с печатью. — У тебя брат у немцев служил в расстрельной команде.

 

Всех жителей деревни Ай-Серез согнали на школьный двор, на улице стоял сильный туман, и люди казались Раифу сказочными призраками, они то исчезали, то появлялись, то вновь исчезали — старики, женщины, дети, вокруг стоял плач и стон. Мадина держала в руке завернутый в чистую тряпку Коран и маленький узелок, который она успела собрать. У многих в руках не было ничего. Раиф хотел сбегать домой, собрать немного еды, но конвойный его не пустил. Потом подогнали машины, их отвезли на вокзал в Симферополе и погрузили в товарные вагоны. Ехали долго, почти три недели, никто не говорил, куда и зачем. Женщины плакали и пели, пели и плакали. Они боялись, что их всех расстреляют, за то, что они татары, как немцы расстреливали евреев за то, что они евреи. На станциях давали баланду, рыбу и воду. В вагоне Раифа умерших не было, но он видел, как из соседних вагонов выносили тела и оставляли прямо на насыпи. Раиф очень не хотел уезжать из дома, он не понимал, за что с ними так: он хорошо учился в школе до войны, умел читать и писать по-русски, ему всегда говорили, что лучше страны нет, а Сталин — самый лучший вождь на свете и друг всех детей. Когда пришли немцы, многие из их деревни пошли к ним служить, но Раиф знал, что Советский Союз победит, и его папа вернется с фронта. Он так радовался, когда Ай-Серез освободили.

 

Измученных голодом и жаждой людей высадили на небольшой станции недалеко от Ферганы, отвели в баню, а потом на арбах развезли по районам. Мадину с детьми поселили под навесов во дворе у одной узбечки. Вместо постели у них была солома, а вместо подушки — старое пальто, которое Мадина успела на себя накинуть. Местные мальчишки дразнили Раифа «предателем» и бросали камни, когда он с мамой и сестрой шел по улице. Мадина устроилась на работу в ткацкую артель, а Раиф с Камилей в сентябре пошли в школу.

Когда ночи стали холодными, узбечка пускала их ночевать к себе в дом. Она совсем не говорила по-русски, и Раиф писал за нее письма, разыскивая ее пропавшего без вести сына. Каждый месяц они должны были ходить отмечаться в комендатуру, пропускать было нельзя, за это могли посадить в тюрьму. Для Раифа посещение комендатуры стала самым унизительным — они стояли в длинной очереди, а мимо шли люди и плевали в их сторону.

 

Когда закончилась война, их разыскал отец, и это был самый радостный день в жизни Раифа, у отца была вся грудь в орденах и медалях, а в рюкзаке он привез подарки: маме набор иголок для швейной машинки, которой у них уже не было, маленькую фарфоровую куколку Камиле и деревянный паровозик Раифу. Отец помнил Раифа маленьким мальчиком, играющим в игрушки. Жизнь постепенно стала налаживаться, отец устроился сторожем в артель, где работала мама. Ему, как герою-фронтовику, дали небольшой полуразвалившийся домик, в котором они прожили до смерти Сталина. В пятьдесят четвертом им разрешили переехать в Самарканд, к родственникам отца, а когда отменили обязательную явку в комендатуру, их семья совсем перестала отличаться от других. Они накопили денег и построили большой дом, где всем было место, почти как в Ай-Серез. Но Раиф всегда мечтал вернуться в Крым, туда, где пахнет степной полынью, где дуют соленые морские ветра и где лежат его предки. Лишь в девяносто первом, когда татарам разрешили селиться на побережье, Раиф с семьей переехал в Крым, в живых уже не было ни отца, ни матери, ни сестры. В их старом доме в деревне, которая теперь называлась Молодежное, давно жили другие люди. Раиф первым на пустом месте поставил дом из саманы, — глины, смешанной с соломой, там, где потом вырос поселок Ана-Ватан, что на крымско-татарском языке означало «Родная земля».

 

Перед тем, как уйти, Катя подошла к Раифу и поцеловала его в обе щеки, кожа которых была похожа на тонкий высохший пергамент.

— О ильк, пек гузель, къара къальпи адамдыр, йылан, исе сен башкъя, пек яхшы, — тихим голосом проговорил старик. — Гуль чичек дегил, гуль ярамаз копек, аджды тиль, сакъынмакъ.
Что он сказал? — спросила Катя Галию, которая вышла проводить ее за ворота, где Ильяс заводил старенький «Запорожец», чтобы отвезти Катю.
— Он сказал, что та была красивая и злая, как змея. А ты хорошая, очень хорошая. И берегись Розу, она не цветок, а злая как собака, и язык у нее поганый, — перевела Галия.
— Он видел Шанталь? — удивилась Катя.
— Ни разу в жизни, — Галия обняла Катю на прощанье. — Но он старый и очень мудрый, он сквозь стены видит. В твоем доме Ильяс садовником работал, но после смерти Шанталь Зимин всю прислугу поменял. Раиф на Ильяса смотрел и как в зеркале видел, что в доме было. И с тобой так же, на тебя посмотрел и все понял.

 

Домой Катя вернулась с твердым намерением не дать Розе испортить ее жизнь и сообщить ей об этом немедленно же. Роза стояла в холле, словно дожидалась Кати с момента утренней ссоры.

— Я должна признать, что утром была не права, — начала Роза при виде Кати, усердно стараясь не называть ее по имени. — Надеюсь, что Вы сможете меня простить. И я готова приступить к подготовке праздника.
— Конечно, я Вас прощаю, Роза, — льдинки в сердце Кати мгновенно растаяли, и она была почти готова броситься к Розе с объятиями. — Я понимаю, как Вам нелегко смириться со своим горем.
— К завтрашнему дню я приготовлю все, что у меня осталось от предыдущих приемов — фотографии, список фирм, с которыми мы работали, меню и список гостей, — сменила тему Роза. — А Вы подумайте, кого из своих родных и близких Вы хотели бы пригласить, надо будет подумать об их размещении. Шанталь... мы обычно не приглашали более шестидесяти человек, это позволяло сохранить более камерную обстановку.
— Отлично, — обрадовалась Катя. — Тогда завтра утром в гостиной с камином мы все и обсудим. Максим уже дома?
— Нет, но он звонил, что скоро будет, — Роза пошла в сторону кухню, но вдруг остановилась. — Максим Максимович обычно не переодевался в какой-либо костюм, но Шанталь всегда была неподражаема, ей никогда не изменял вкус, и ее костюмы были самыми лучшими. Она до последней минуты держала свой выбор в строжайшем секрете, только так можно удивить гостей. Вам надо поторопиться с выбором, осталось очень мало времени.

 

Ночью Катя долго не могла заснуть: она обязательно должна была найти такую картину, выбрать такой костюм, чтобы быть особенной, не похожей на всех, чтобы никому в голову не пришло сказать: «А вот Шанталь...» Она вспоминала экскурсии в Русский музей и Эрмитаж, альбомы живописи из библиотеки отца, но ей все не нравилось. Разве что изобразить «Свободу на баррикадах» Делакруа, во фригийском колпаке, как у отпущенных на волю рабов, с антибурбонским триколором и обнаженной грудью, символом демократии, не терпящей ограничений, то есть корсетов. Это явно будет чем-то особенным, но вряд ли понравится Максиму.

После завтрака Катя поискала в интернете, потом взяла в кабинете Максима красочный альбом «Сто шедевров» живописи и устроилась на диване в гостиной, твердо решив определиться, кем она предстанет на приеме. Но все было нет, нет и еще раз нет. «Голубые танцовщицы» нет, «Мона Лиза» нет«, «Девушка с жемчужной сережкой» нет, «Сикстинская мадонна» нет, «Бар в Фоли-Бержер» нет. «Царевна-лебедь» нет, хоть и красиво, и «Черный квадрат» тоже. А было бы смешно! «Итальянский полдень» или «Сборщица винограда»? Логично, но опять нет.

На сотом «нет» к ней неслышно подошла Роза — она уже несколько раз беззвучно скользила туда-сюда, глядя на мучения Кати.

— Если не возражаете, я могла бы Вам кое-что посоветовать, — предложила Роза голосом, полным сочувствия. — В кабинете Максима Максимовича висит картина, которая может стать решением Вашей проблемы.
С удовольствием, — обрадовалась Катя.

 

Знаменитая «Всадница» Брюллова висела на свободной от книжных полок стене напротив письменного стола. Катя давно хотела спросить Максима, почему он выбрал именно эту картину для своего кабинета, ведь она совсем не подходила ни мебели в стиле «Прованс», ни другим картинам в доме, выполненных в воздушном стиле импрессионистов нежными пастельными тонами.

— Что Вы думаете по поводу этой картины?- спросила Роза, отдергивая занавеску, чтобы в кабинете стало светлее.
— Не знаю, — задумалась Катя. — Довольно странный выбор для рабочего кабинета.
— Отнюдь, — возразила Роза, автоматически проведя рукой по раме, проверяя, нет ли на ней пыли. — Это портрет воспитанниц графини Самойловой, Джованнины Бертолотти и Амацилии Пачини.
— И что? — пожала плечами Катя.
— Прабабушку-итальянку господина Зимина звали Ариэнна Джованнина Бертолотти. — торжественно возвестила Роза. — Максим Максимович провел определенные изыскания, и у него есть основания считать, что на картине его дальняя родственница.
— Правда? — заинтересовалась Катя. — Это действительно может быть чем-то особенным. Но она же всадница, без коня это будет неинтересно. Да я и верхом никогда не ездила.
— В поселке можно найти смирную лошадку и взять несколько уроков, вам же не надо участвовать в скачках, всего лишь эффектное появление перед гостями, — слова Розы звучали убедительно, и Кате все больше и больше нравилась эта идея, Максиму наверняка будет приятно, и Роза будет довольна, что Катя прислушалась к ее советам.

 

Просмотрев все фотографии, которые принесла Роза, Катя с удивлением не нашла них Шанталь, лишь на одной, с самого первого приема на тему «Венецианского карнавала», стройная женщина в ослепительно-белом костюме Ангела, главного карнавального персонажа, и была, как сказала Роза, Шанталь. Лицо ее скрывала серебряная полумаска с со стразами, видны лишь были пухлые чувственные губы, накрашенные помадой кроваво-красного цвета. В доме тоже не было ни одной фотографии Шанталь, наверное, Максиму не хотелось лишний раз переживать смерть любимой жены. А может быть, Шанталь просто не любила фотографироваться, как и Катя, которая считала себя ужасно не фотогеничной и норовила спрятаться за спины в случае, если все-таки приходилось сниматься.

 

В первый же день подготовки Катя с помощью Розы и учетом замечаний Максима составила список гостей. С своей стороны она решила пригласить Иру с Сергеем, маму с папой и Елену Львовну, предложив оплатить всем билет и поселить их у себя дома. Ира согласилась сразу, сказав, что деньги на поездку к любимой подруге у нее найдутся, и она завтра же отправится с мальчиками в Русский музей выполнять домашнее задание. Мама сразу не согласилась, сказав, что не может отпрашиваться на работе каждый раз, когда ее дочь устраивает вечеринки за тридевять земель. А Елена Львовна сказала, что очень постарается, если позволит здоровье, в последний год она много и тяжело болела.

Катя решила, чтобы сэкономить время, не заказывать приглашения в типографии, а сделать видео-ролик и отправить гостям по интернету. На ролике Максим, сидя в известной беседке, украшенной мраморными гроздьями винограда, приглашал приехать на традиционный праздник.

 

На следующий день приехали представители фирмы, которая готовила угощение под чутким руководством Марии Степановны. Осветителями и строителями небольшой сцены с экраном у бассейна и площадкой рядом для струнного квинтета занимался Вадим, садовник готовил гирлянды из живых цветов и букеты в большие керамические вазы, заказанные специально к празднику, Мунира денно и нощно драила каждый квадратный сантиметр дома и террасы, перестирывала занавески, чистила диваны и ковры, Катя взяла на себя сценарий вечера, а общим парадом командовала Роза.

Теперь Катя была занята целый день, и время до приезда Максима пролетало быстро и незаметно. Ее рабочим кабинетом стал небольшой пляжный домик в бухте, неутомимая Мунира навела там идеальный порядок, отмыв от многолетней грязи и запустения, похоже было, что после гибели Шанталь в этот домик не ступала нога человеческая. Вадим подключил в домике интернет, и Катя убегала туда сразу после завтрака, прихватив с собой Чарли, который теперь неотступно следовал везде за Катей, как верный друг. Глядя, как маленький черный комочек, повизгивая от удовольствия, радостно бегает вдоль воды, Катя переписывалась с приглашенными, обсуждая их выбор картины, которую они собирались представлять, внимательно следя, чтобы никто не повторялся, обдумывала ход вечера, вести который должен был приглашенный артист из городского театра в Судаке, и готовилась к занятиям в школьном кружке, мысленно благодаря Елену Львовну за свое счастливое английское детство.

 

Сохраняя полнейшую секретность, Катя заказала платье в театральном ателье, и об этом не знал никто, кроме нее и Розы. Сложнее пришлось с париком: Катины светло-русые абсолютно прямые волосы слишком отличались от каштановых локонов Джованнины, поэтому парик пришлось заказывать в Питере, предварительно замерив объем головы и перемеряв все шляпки в Судаке, чтобы выяснить свой размер. Привезти парик с собой обещала Ирина, и Катя переживала, чтобы ее никто не подвел. Она уже два раза ездила на примерку платья, которое получилось еще великолепнее, чем она могла себе представить: небесно-голубой шелк гармонично сочетался с кремовым воротником, отделанным тонким кружевом, и широкой юбкой цвета слоновой кости, шляпа с летящим шарфом придавала Катиному лицу загадочность и утонченность.

После обеда, прихватив свежие булочки с корицей от неповторимой Марии Степановны и бутылку свежевыжатого апельсинового совка, Катя на велосипеде уезжала в Ана-Ватан, где после занятий в кружке, в котором с каждым днем собиралось все больше ребятишек, брала уроки верховой езды у соседа Галии. Вороной красавец по имени Недим был нрава спокойного и характера миролюбивого, через несколько занятий Катя уже могла самостоятельно проехать на нем по кругу небыстрым аллюром.

В поселок Катя ездила на велосипеде, но, увидев в один прекрасный день свою жену с разбитыми коленками и поцарапанными локтями, Максим купил ей миниатюрный Nissan кабрио веселого сиреневого цвета и велел водителю до холодов обучить Кате ездить на машине из пункта А-дом в пункт Б-поселок, и вскоре Катя лихо рулила по ближайшим проселочным дорогам.