САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (глава 57 — Путь Победителя)

В глазах моего недавнего попутчика по плацкарту загорелись мутные огоньки. Словно я чем-то был ему опасен. А потом мгновенный страх улетучился, сменившись насмешкой, с оттенком лёгкого превосходства.

— Здорово, братишка, здорово!

Он полез обниматься. Рук после кабинки не вымыл. Но, в конце концов, он ладонями своими только по спине меня хлопал. Не буду же я спиной пищу принимать? Так что я тоже обнял Юрушку с абсолютно лёгким сердцем. И тоже не помыв руки. При этом опасаясь задеть странные жёлтые крылья за его спиной.

— Ты как? — спросил повелитель тосола.

Я не знал, что на это ответить. На работу устроился — это да. Но выгляжу при этом совершенно неприлично — это тоже да.

— Свидание у меня, — ответил я максимально нейтрально, при этом не кривя душой.

— Э-э, красавчик, братюня! Вижу, по тёлкам пошёл. По ебальничку вон, выхватил. Ну, ничего, ничего. Где одно, там и другое. Ха-га-га!

Да он прикалывается, понял я.

— А это у тебя что за дельтаплан? — спросил я, кивая на скукоженные крылья оттенка детской неожиданности.

— Ха-га-га, братюня, скажешь тоже — дельтаплан!

— А что? Пропеллер, что ли?

— Ага, Карлсон вернулся, — развеселился Юрушка. — Это костюм у меня.

— Ты ж, вроде, по тосольной части собирался, а угодил в шоу-бизнес, что ли?

— Э-э, балда, ха-га-га! Тосол-то никуда не денется. Раскладики-то есть, но надо братве долю внести. Ну, для того, чтобы в бизнес взяли.

— Чо так грустно-то? — спросил я.

— Да нормально, соберём, — Будущий олигарх принялся хлопать меня по плечу, хотя было подозрение, что он таким образом вытирает руки. — Я на работу пиздатейшую устроился. Штука в день — тратиться ни на что не надо. Питание и ночлег фирма обеспечивает, прикинь, ха-га-га!

— А что за работа? — с лёгким оттенком зависти спросил я.

— Да не ебашь лежачего ногами работёнка. Хожу вот в этой хуйне, — Юрушка скривил рот в сторону того, что называл костюмом. — Как людей вижу, кричу им: «Беляши, чебуреки горячие с пылу с жару!» У нас фирма солидная — бухать на работе нельзя, что, конечно, жаль. А так ребятки сначала на Савёловском мазу держали. Теперь вот и на Павелецкий расширились.

Меня стало одолевать совсем не смутное дежа-вю. Уж не вражеская ли это, подлужковская лавочка, поедание продукции которой обернулось терзаниями для несчастного Столбняка?

— Так что скоро поднимусь, братюня! — фонтанировал планами Юрушка. — Хорошие дела сразу не делаются.

— А что за костюм-то? Человек-беляш?

— Э-э, обижаешь! Человек-чебурек! Вот, смотри!

С этими словами Юрушка не без ловкости забросил руки за голову и перетянул жёлтые крылья из-за спины на грудь. Те сложились во что-то, наподобие грудного горба с жуткими не то дырами, не то кратерами на поверхности. В две из них повелитель тосола просунул руки, в третью — наглую рожу.

Что и говорить, он действительно стал напоминать чебурек. Даже не отдалённо, а вполне так зримо. Потому что в тот же миг горло моё наполнилось слюной. Я ведь был голоден. Притом уже несколько дней.

— Прикольная хуйня, да? — радовался Юрушка. — Вот так по улице, прикинь, рассекаю. Работа мечты, отвечаю. Правда...

«А ведь он меня на деньги в поезде обобрал, — вспомнил я (хотя и не забывал). — После того, как сам же свой матрас испортил».

— Правда, питание, хоть и халявное, но специфическое, — заливался Юрушка. — К нему, говорят, привыкнуть надо. Тогда всё заебок будет. Я вот пока привыкаю. Ништяк, братюня, акклиматизируюсь! Только вот эту хуйню всё время на спину откидывать приходится, ну, и смотреть, чтобы не макнуть вот тем концом куда не надо. Предыдущий чебур так макнул, что еле отстирали, ха-га-га!

Веселился, гнус. А что? Ловкий парень, схватил удачу за хвост. Но что-то в этой ситуации было очень несправедливым.

— И вот геморрой какой — на спине эту хуйню надо застёгивать. Видишь молнию?

Я видел молнию — она пролегала, как горный хребет сквозь пампасы фекального плюша.

— Всё время людей просить приходится, — жаловался Юрушка. — Но ничо, навыки этой самой... коммуникации отрабатываю. Застегнёшь, кстати?

Язык уже тянулся к нёбу, чтобы произвести звук «д», горло готовилось выдуть «а». И одновременно пришло неприятное чувство, которое всегда возникает, когда ты позволяешь выставить себя идиотом. Разум твой может этого не осознавать, но интуиция — всегда настороже. И всегда возникает тяжкое чувство. Вот и сейчас.

— Нет, — сказал я.

— Чо?! — Юра повернул ко мне недоумённое лицо в дыре чебуречного костюма.

— Ты мне ведь денег должен.

— Э-э, братан! Мы разве так договаривались? Ты мне просто дал!

— Просто так даже соски не дают, — вспомнил я дворовое, несомненно, понятное Юрушке, выражение. — Я тебе не просто дал, а помог из проблемы выпутаться. Чо, нет?

— Ты? Да я хуй выпутался! Мне две штуки надо было!

— Не пизди, — сказал я.

Он ведь меня на две тысячи разводил. А я ему дал тысячу. А погубленный матрас, скорее всего, столько и не стоил. Рублей триста от силы. Ох жук!

— Чо?

— Я тебя спас, не будешь отрицать?

— Бля, да застегни ты мне костюм этот ебаный. Или кого другого попрошу.

Место нашей нечаянной встречи — видно, в силу платного статуса — пустовало. Только мы с Юрушкой там и были.

— Ну, попроси, — сказал я. — Всё, пока.

— Э-э, как тебя, «Творческая интеллигенция», погоди! Я ж на штраф попаду, если на маршрут не выйду!

— Твои проблемы...

— Э-э! Как так?

— Ты мне штуку должен.

— Братан, давай лучших времён дождёмся? — заюлил этот чебуречного вида аферист.

— Не будет лучших времён, — завопил я в его наглую харю. — Я вот — без денег вообще, прикинь? В тубзик в долг пропустили. Не жрал три дня.

— Ну, братюня, ну, пойми!

— Голодный сытого — не разумеет.

— Я тебе беляш спизжу!

— Я предпочитаю деньгами. Я тебя, когда ты попал, выручил. Чо, нет, скажешь?

Блин, дома, в Краснодаре, я и близко не вёл таких разговоров. Видимо, Москва заставляет быстро взрослеть.

— Ну, выручил, — признал Юрушка.

— Ну, вот. Гони штуку!

— Э-э, штуки нет!

— Ты же копишь? Или напиздел?

— Что? Да я никогда не пизжу. В вагончике лежат, под матрасом! Давай, застегни меня, я сгоняю.

Ну, тут не надо было быть Макиавелли, чтобы понять — врёт, не сгоняет.

— Да как знаешь, — блефовал я.

Меня раззадоривала злость, но и искушало малодушие. «Может, снизить ставку? — предлагало малодушие. — Пятихатка у него может найтись?» «Ничего подобного, — возражала злость. — Это жулик и кидала, рекламирует товары для производителей поноса. Ты сейчас перед ним спасуешь, и он потом ещё и бахвалиться будет — как лоха надул».

Злость была права, но позиции мои прочными не являлись. В любой момент могла открыться дверь, и тогда зайдёт какой-то случайный человек. А Юрушка, развивший коммуникативные навыки, попросит его о помощи. А человек — возьмёт и застегнёт этого гада!

Тосольный олигарх тоже это понимал. Его позиция была выигрышной. К тому же открылась дверь.

«Эх! — подумал я. — Надо было, наверное, слушать малодушие. Глядишь, и договорились бы. Хоть какая копеечка была бы. Хотя вряд ли — тухлый беляш на халяву, нижайшая степень падения. Но теперь-то всё кончено, Юрушке помогут, а я останусь ни с чем».

Вошёл здоровый, страшенный, как помесь медведя с цыганом — дитя циркового брака, мужик. При виде Юрушки глаза этого жуткого типа налились багровым.

— Я не понял, — заревел мужик, — ты чо это здесь прохлаждаешься, чебурило ебаный? Там торговля стоит, а ты здесь зависаешь?

— Андрюх... да я... застегнуться мне помоги? — залопотал Юрушка.

Он явно боялся этого дядьку. Хотя понять Юрушку можно. Только Шварценеггер, наверное, не испытывал бы сходных чувств по отношению к этому оскаленному и явно опасному типу. 

— Может, ещё в жопу тебе подудеть? — недобро осклабился этот гибрид макабрического карнавала. — Я тебе за что утром деньги давал?

— Андрюх... мне только застегнуться!

Зловещий мужик тяжело посмотрел на губителя матрасов.

— Значит, так, блять. Я сейчас ссать иду. Когда я доссу, ты должен быть на позиции. Отмазки не принимаются.

И он зашёл в кабинку. На Юрушку жалко было смотреть. Но я ему не сочувствовал.

— Гони деньги, — сказал я.

— Блядь... да блядь же! — шептал этот загнанный в угол мелкий жулик. — У меня только...

— Штуку гони. Не пизди, ты деньги утром получил.

Юрушкина рука юркнула внутрь чебурека, вынырнула с тысячерублёвой купюрой. Рука дрожала, не хотела расставаться. Двумя пальцами я вырвал у него деньги и застегнул молнию у него на спине.

После чего этот покоритель столицы, не сказав даже «спасибо» понёсся к выходу. Впрочем, я бы на его месте тоже не благодарил.

Я нисколько не сомневался, что окажись я в костюме чебурека в такой ситуации, Юрушка бы тысячей рублей не удовлетворился. Минимум две из меня бы вытянул. На самом деле, граница между восстановлением справедливости и сволочизмом очень тонка.

На вокзал я возвращался внезапно разбогатевшим. От одержанной мной победы кружилась голова. Теперь я был богат! У меня есть целая тысяча рублей! Но и гадкое послевкусие — оставалось. Но, видимо, побед с чистыми руками не бывает.

***

А я вновь бежал — теперь уже к выходу из вокзала (он же вход), где вчера назначил свидание Илоне. Теория вероятности была не на моей стороне. Окажись я в таких обстоятельствах, то, наверное, не стал бы дожидаться. Или стал бы — но с целью дать по морде. На сколько там я опаздывал? Минут на пятьдесят!

На бегу я скользил взглядом по людям — пассажирам, жуликам, ментам, детям, пенсионерам, торговцам. Не то... Я выскочил на улицу. Там пошёл снег. Площадь стала белой, уютной и пушистой, как в канун Рождества. Даже автомобильное движение, казалось, сбавило обороты. В направлении на одиннадцать часов, у подземного перехода, слонялся человек-чебурек. А где же Илона?

О, она тоже была здесь. Совсем рядом со мной! Спиной ко мне. Дожидалась меня с улицы. А не заметил я свою недостижимую принцессу потому, что перед ней (рожей ко мне) стоял кавказский наглец. А он мне нужен? Нет. Значит, не нужна и его спутница... Хотя нужна! Это и была Илона!

— Поехали, слюшяй, да. Щящлик, мящлик. Тут рядом, на Волоколамке, да? Что нет, да?

Похоже, принцессе моей мечты угрожала опасность.

— Уже полтора час тут стоищь, да? Греться-шметься поехали.

Полтора часа! Мне захотелось провалиться сквозь землю. Но это потом, а сейчас надо было спасать свою любовь.

Плана никакого не было. Я действовал экспромтом. Наверное, на такой образ действий меня спровоцировал внешний вид приставалы — он был грязен и гадок, как отрыжка.

Когда я записывал в подвале с пэтэушниками альбом «Дристанём!», его открывал спецэффект — оглушительный звук отрыжки. Собственно, это был лучший момент всего альбома. Самое гениальное в нём. Звук издавал я. Для того, чтобы он получился громким, протяжным, глубоким, всеобъемлющим, вводящим в шок, я долго и упорно тренировался. Спустя сотни часов тренировок у меня стало получаться. С каждым разом всё лучше. А потом я стал чемпионом по отрыжке. Приобрёл славу короля вечеринок, потому что мог одним звуком поднять настроение любой загрустившей компании.

Я подошёл к Илоне, обнял её за талию, посмотрел своей зловещей рожей на чернявого проходимца, открыл рот.

Наглец не ожидал это услышать. Он бы вывез базар в стиле «да ты чо?», «пойдём отойдём» и т. д. Он знал нужные слова. Но когда тебе оглушительно рыгает прямо в рожу зловещий тип со следами драки на башенном отсеке, вся молодецкая удаль исчезает в неведомом направлении. Наглец попятился, перешёл на быстрый шаг, чуть не сшиб человек-чебурека.

— Привет! — сказал я.

Илона сегодня была особенно красивой — в шубе с хвостами, сапогами на высоком каблуке. Взгляд её голубых глаз пронзал и ослеплял. Она обернулась ко мне, немедленно отшатнулась, рука её полетела ко мне, чтобы влепить пощёчину, но остановилась в нескольких миллиметрах. Я и не думал закрываться.

Ведь сегодня я был победителем. Я выдержал три схватки — с ментами, с человеком-чебуреком, с кавказским приставалой. И везде победил! Но главное — моя любовь меня дождалась!

— Я так рад, что ты не ушла, — сказал я.

— Я уже хотела уходить. Дала тебе пять минут.

— То есть, я успел?

— Ты вёл себя как и’мпыргук.

— Это что-то новое.

— Как свинья! Кто дал тебе по льулқыл?

— Да это на работе, — махнул я рукой. — Когда ты меня не дождалась.

— То есть, я ещё и виновата?

— Ни в коем случае, — сказал я и вспомнил уроки чукотского: — уйңэ! Просто там сначала был зомби-апокалипсис, ну, а потом небольшое побоище. Расскажу потом, если захочешь.

Про приключения в бухгалтерии я решил и вовсе не рассказывать.

Мы вошли в здание вокзала. Как это огромное помещение было переполнено народом, так и во мне металась, спешила, смотрела расписание, играла в напёрстки, спала на сиденьях, пила пиво, шарила по чужим карманам многоликая, безграничная радость.

— Ты вызвал во мне қиңъэюн (злость), — сказала Илона. — Я ждала только потому, что ты — мой единственный шанс встретиться с моим ытлыгын.

Мы прошли к «Шаурме». Вокруг него было тихо. Я очень сильно надеялся, что сегодня мне везёт, что «Кентавры» со своим похмельным репертуаром будут на месте. Мне это было очень надо.

Внутри заведение не изменилось. Так же хлопала искусственными ресницами печальная женщина, так же протирала пол престарелая официантка, так же колдовал при помощи ножа с вращающейся грудой мяса молодой и ловкий азиат. Костлявая рука голода цапнула меня за органы пищеварения.

Но кое-что и изменилось. Метаморфозы произошли со сценой. Исчезла ударная установка с пионерскими барабанами. Я не помнил, стоял ли там микрофон, но сейчас его там как и не было никогда. На освободившемся месте стоял безобразный пластмассовый стол в компании таких же стульев.

— А где же музыканты? — спросил я, подлетев к стойке.

— Какие? — зевнула тётка мне в лицо.

— Ну, эти... которые песни пели... в шляпе один из них...

По лицу измученной женщины пробежала странная эмоция — что-то на основе брезгливости.

— Их здесь больше не будет, — сказала она.

Вот это был удар! Да такой, что обнулил все сегодняшние победы.

— А как их найти?

— Понятия не имею, — покачала буклями тётка. — Что-то ещё?

— Шаурму и пиво, — вздохнул я, поймал недоумённый взгляд Илоны и поправился: — Две шаурмы и два пива.

Ситуация снова стала сложной. Требовала размышлений и сытости в желудке.