Лёгкий флирт (часть 8)

14

Первой утром позвонила Лера, про которую Катя на радостях совершенно забыла. Еще не совсем проснувшись, она слышала, как Максим отправился в свой очередной поход за яхтой, поцеловав ее перед уходом и беззвучно прикрыв дверь. Катя лежала в полудреме, уткнувшись в подушку Максима, вдыхая запах счастья и боясь, что она проснется, и все это окажется неправдой — и эта ночь, и Максим, и его предложение, — словно женский роман, от которого она не может оторваться, представляя себя на месте героини.
— И что это все значит? —сухо поинтересовалась Лера.
— Как там Сонька? — ответила Катя вопросом на вопрос.
— Забавно, что об этом ты спрашиваешь меня, — не без издевки прокомментировала Лера. — Кажется, это ты должна была быть с ней еще добрые две недели. И это мне интересно, почему, вместо того, чтобы строить свои накрашенные до невозможности глазки какому-нибудь идальго, она примчалась назад в Питер, чтобы испортить мне жизнь?
— Как она долетела? — переспросила Катя, не желая вступать с подругой в ненужную дискуссию.
— Прекрасно! Как и положено ведьме — на метле, — сообщила Лера. — Влетела вчера вечером в квартиру и целый час орала, какая у меня распутная подруга, это я еще цензурно выражаюсь, которая, вместо того, чтобы заниматься работой, за которую ей заплатили, изо всех сил сооблазняла Максима Зимина.
— Лера, ты действительно веришь, что я могу кого-то соблазнить? — удивилась Катя.
— Я — нет, а Алик — да, — зло сказала Лера. — Потом все дружно пили валерьянку, валокордин и пустырник, а утром он сказал, что мамочке нельзя волноваться и умчался устраивать Соньку в клинику неврозов. Я попросила его взять сразу и мне палату по соседству.
— Кошмар, — расстроилась Катя. — Он не успел сделать тебе предложение?
— Успел. Предложил мне сегодня отправиться в офис и заняться своими непосредственными обязанностями, — убитым голосом сообщила Лера.
— Лера, прости, но я, честное слово, не виновата, — сочувственно сказала Катя. — У Соньки здесь на личном фронте что-то не сложилось.
— Да, я уже догадалась, — вздохнула Лера. — Не дура: мужские шмотки, часы, но Алику же не объяснишь. А у тебя-то как?
— Ой, Лера, я, кажется, выхожу замуж, — стараясь звучать не очень счастливой, прошептала Катя. — Зимин сделал мне предложение.
— Катя, ты действительно считаешь, что можешь стать женой такого человека? — удивилась Лера.
— А почему нет? — не поняла Катя.- Я его люблю.
— Ну, хотя бы потому, что ты ему просто не пара, — с нотками открытого презрения в голосе ответила та, которую Катя десять лет считала своей подругой. — Разве такая жена нужна олигарху? Посмотри на свой экстерьер: ни внешнего вида, ни породы, училка — училкой!
— Ты меня случайно с собачкой не перепутала? — из всех сил стараясь не заплакать, спросила Катя и, не дожидаясь ответа, нажала на красную кнопку на телефоне.
«Все-таки, неправда, что друг познается в беде», — подумала Катя. «Друг познается в радости. Сочувствовать, когда кому-то плохо, тихо радуясь в душе, что это происходит не с тобой, гораздо приятнее, чем порадоваться чужому счастью».
Потом позвонила мама, о которой Катя забыла тоже.
— Катерина, ты не хочешь мне ничего рассказать? — тоном, каким она обычно разговаривала с маленькими пациентами, переевшими мороженого, спросила мама.
— Хочу, — безропотно согласилась Катя.
— Это обнадеживает, — продолжила мама допрос с пристрастием. — Кто этот человек, за которого, как сообщила твоя подруга Лера, моя дочь выходит замуж?
— Очень хороший человек, — начала Катя, но была прервана в ту же минуту.
— Это не профессия, — резюмировала мама. — Хотелось бы узнать о своем предполагаемом зяте чуть больше — имя, фамилия, возраст, род занятий.
— Максим Зимин, — начала отчитываться Катя, сообразив, что не знает, сколько Максиму лет. — Владелец известной фирмы «Зимний сад».
— И что растет в этом саду? — подозрительно спросила мама.
— Это производитель вин и других напитков, — не очень охотно поделилась Катя, предчувствуя продолжение аутодафе.
— Он — алкоголик? — после непродолжительной паузы обеспокоенно поинтересовалась мама.
— Мама, — почти закричала Катя. — Он замечательный человек, и я люблю его!
— Ну, это мы обсудим, когда ты вернешься, — резюмировала мама тоном, не терпящим возражения.
— Нет, мама, — твердо сказала Катя. — Мы ничего обсуждать не будем! Я все решила.
— Ты хотя бы проверила его по списку преступников, находящихся в розыске? — не сдавалась Катина мама.
— Я проверила его по списку журнала «Форбс», — мстительно сказала Катя и попрощалась.
Следующий звонок был от Иры.
— У тебя было занято, — недовольно сказала Ира, душа которой жаждала подробностей.
— Мама, — вздохнула Катя, еще не отошедшая от закончившейся перепалки.
— Понимаю, — сочувственно согласилась Ира. — Я тебя поздравляю, видишь, а ты еще ехать не хотела.
— Что-то не слышу в твоем голосе радости за подругу, — обиженно заметила Катя.
— Видишь ли, Катя, — вкрадчиво начала Ира. — Тебе вся это подозрительная история ничего не напоминает?
— Какая история, — начала заводиться Катя. — Ты же мне сама так настойчиво советовала поехать, развлечься, завести легкий флирт, по крайней мере, а теперь, когда у меня все хорошо, не можешь просто порадоваться за подругу? Может быть, ты просто завидуешь?
— Уймись, подруга, за которую надо просто порадоваться, — перестала осторожничать Ира. — Солнце, море, строгая работодательница, завидный жених-вдовец, утонувшая жена и скромная девочка-ромашка. Тебе не кажется, что это все уже было. Ребекка.
— Что Ребекка!?
— Роман «Ребекка», — ответила Ира и выразительно замолчала.
Об этом романе английской писательницы Дафны дю Морье Катя впервые услышала от Елены Львовны, которая внимательно следила за тем, что читали ее ученики. Елена Львовна рассказала Кате, что даже самая необразованная английская барышня прочитала в своей жизни хотя бы три книги, эдакий женский литературный минимум: «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл и «Ребекка» Дафны дю Морье. Трогательная и скучная история бедной сиротки Джейн Кате не понравилась, она с трудом добралась до полу-счастливого конца романа, не бросив его где-то посередине исключительно из уважения к Елене Львовне. Бумажным страстям Скарлетт О’Хара Катя предпочла киноверсию с прелестной Вивьен Ли и неподражаемым Кларком Гейблом, справедливо рассудив, что от этого уровень ее образованности не пострадает. На свете есть книги и поинтереснее. А про «Ребекку» Катя до поры до времени просто забыла, случайно обнаружив ее на книжной полке в институтской библиотеке, когда подбирала книгу на английской языке, чтобы сдать домашнее чтение. Все студенты ее факультета обязаны были раз в месяц предъявлять прочитанные самостоятельно книги. Зачет принимала сама декан факультета, профессор Левицкая: это было ее маленькое хобби, которое приближало ее к народу, то есть к студентам, и позволяло продемонстрировать свою начитанность, что способствовало ее авторитету. Никаких предметов Левицкая на факультете не вела, в институте появлялась редко, предпочитая командировки в столицу и за границу, и, если бы ни это хождение в народ, то она давно бы превратилась для всех в родную сестру Кентервильского привидения. Среди студентов ходили слухи, что Левицкая читала даже те книги, которые еще не были написаны. Обычно она брала в руки первоисточник, небрежно пролистывала его и задавала пару вопросов по содержанию, чтобы убедиться, что ее не пытаются провести и книга действительно прочитана. У нее были пару секретов, которые давно передавались студентами из поколения в поколения, позволяющие поймать несчастного на вранье: зачет заканчивался, если студент называл писателя Джордж Элиот, который на самом деле звался Мари Энн Эванс, «он», или считал, что писатели О’Генри и Уильям Сидни Портер — два разных человека. Левицкая сама составляла список обязательной к прочтению литературы и вывешивала его каждый год первого сентября на доске объявлений. Отступления допускались, но не приветствовались. Увидев в руках Кати «Ребекку», профессор Левицкая брезгливо поморщилась и тяжело вздохнула, назвав роман «типичной книгой для домохозяек». А Кате роман понравился. Видимо, в ее душе притаилась эта типичная домохозяйка. Катя прочла роман залпом, не отрываясь, дочитывая ночью при свете фонарика, сгорая от желания узнать, что станет с его главными героями и мучаясь вопросом, приживутся ли у нее на даче рододендроны. Ире роман тоже понравился, правда, она благоразумно предпочла не ходить с ним к Левицкой, выбрав безопасного Хемингуэйя. Ира вообще любила прозу американского писателя, очень удобного для подсчета прочитанных страниц: признанный мастер диалогов заполнял главы разговорами своих героев из лаконичных фраз, увеличивая невероятно количество страниц для сдачи зачета.
— Катя, ты меня слышишь? — в который раз повторила Ира, пробиваясь сквозь помехи мобильной связи.
— Ира, все уже когда-то было на этом свете: и под поезд бросалась не только Анна Каренина, и на панель шла не только Сонечка Мармеладова, и даже близнецов родила не только ты. Не понимаю, в чем драма? — устало спросила Катя.
— Все как-то не по-настоящему, и тревожно за тебя, — озабоченно произнесла Ира.
— Я люблю его, Ира, люблю по-настоящему, и ничего не боюсь. Целую, — закончила разговор Катя, услышав, как открылась дверь в номер.
— Катя, яхта готова, завтра едем домой, вернее, идем, — и Максим положил на постель букет белых роз.
Белоснежная красавица, напоминающая приводнившейся корабль инопланетян, стояла у ближнего пирса Порто Адриано, щурясь затемненными окнами, вызывающе блестя на солнце и притягивая взгляды туристов. И никаких парусов, скрипучих ступеней, деревянной кариатиды на носу и чумазых матросов, карабкающихся по реям — Катино представление о яхтах покоилось где-то между яхтой «Дункан», на которой дети капитана Гранта искали своего пропавшего отца, и дедушкой русского флота — ботиком Петра I. Капитан и два матроса помогли Кате и Максиму отнести на борт их багаж и бесшумно исчезли в узких коридорах плавучего дома. В ходе небольшой экскурсии на яхте обнаружились салон с большим экраном и небольшой сценой, уютная столовая, кухня, зал с тренажерами, кабинкой сауны и джаккузи, бассейн на палубе, четыре гостевые каюты со своими ванными комнатами и большая спальня на самой высокой палубе, прямо над названием яхты, каждая буква которого своими острыми углами походила на ежиков, выпустивших колючки.
— Катерина, — прочитала название Катя и посмотрела на Максима. — Катерина, — повторил Максим, обняв Катю. — По-гречески «экатерини» — чистая и непорочная. — И добавил, вздохнув полной грудью пьянящий морской воздух, — идем в Барселону, в консульстве нас распишут, У меня там консул знакомый, учились вместе в МГИМО.
— Ты учился в институте международных отношений? — у Кати округлились от удивления глаза.
— А ты думала в сельскохозяйственном техникуме? — расхохотался Максим. — Бери выше, перед тобой —бывший третий секретарь российского посольства в Париже.

15

С детства, сколько себя помнил Максим Зимин, он знал, что будет дипломатом, просто, по-другому и быть не могло: каждый квадратный метр их большой квартиры на Старом Арбате, полной старых семейных фотографий, реликвий и легенд, не без изрядной доли хвастовства говорил каждому в нее входящему, что здесь живет элита советской дипломатии. Парадные портреты далеких предков, служивших еще при Борисе Годунове в Посольском приказе, преобразованном неутомимым реформатором Петром I в Коллегию иностранных дел, и, согласно семейной истории, еще задолго до учреждения Приказа принимавших участие в заключении договора «О мире и любви» с Византийской империей, строго смотрели на самого младшего из Зиминых изо дня в день, безмолвно наставляя его на правильный жизненный путь. На огромных, от пола до потолка, книжных полках бережно хранились за стеклом книги по истории дипломатии и государства российского от переписки Ивана Грозного со шведским королем Юханом III, в которой непреклонный русский царь вне всякого дипломатического этикета крыл без политесов коварных шведских правителей простыми русскими словами, доходчиво объясняя им их коварную сущность, и фундаментального труда советника французского короля Людовика IV Франсуа Кальера «Каким образом договариваться с государями» до запрещенных воспоминаний Роберта Локкарта, английского дипломата и шпиона Антанты, изданных в Великобритании в тридцатые годы двадцатого века и тайно привезенных в Советский Союз покойным дедом Максима, и работ трехкратного лауреата Сталинской премии академика Тарле. Пока ровесники Максима следили за приключениями Незнайки на Луне и Тимура и его команды, он с увлечением читал Карамзина и мифы Древней Греции, ходил вместо секции бокса на бальные танцы и теннис, учился в спецшколе с двумя иностранными языками и брал уроки музыки. В семье Зиминых все было подчинено интересам знаменитой династии, впрочем, достаточно детально можно было проследить за историей семейного успеха где-то с конца девятнадцатого века. 
Будучи на дипломатической службе при посольстве Российской империи в Лондоне в начале века двадцатого, прадед Максима, Александр Михайлович Зимин, полный и неслучайный тезка своего крестного — светлейшего князя Горчакова, последнего лицеиста и министра иностранных дел государства российского, совершенно случайно познакомился с соотечественником, скромным и начитанным сотрудником издательства Williams and Norgate, куда его рекомендовал директор лондонской библиотеки. Знакомство было поверхностным, молодой человек по имени Меер Баллах производил впечатление человека нрава тихого и неконфликтного. Какого же было изумление Александра Михайловича, когда после Октябрьского переворота семнадцатого года этот же человек появился на пороге его лондонской квартиры и представился Литвиновым Максимом Максимовичем, полномочным представителем Советской России в Великобритании, оказавшись заодно ярым большевиком с многолетним стажем революционной деятельности, то есть настоящим врагом той России, которой верой и правдой служило не одно поколение Зиминых и которой больше не существовало. После октябрьского восстания семнадцатого года Александр Михайлович, не желая признавать новые реалии, как и большинство сотрудников последнего посольства Российской империи, продолжавших трудиться без какой-либо финансовой поддержки, в помещении Чешем-Хауза, считая себя и своего посла Набокова законными представителями России, существовал весьма скромно с двенадцатилетним сыном и красавицей женой, итальянкой по происхождению, проживая накопленное за годы государевой службы и потихоньку продавая драгоценности жены. Душа Зимина металась в сомнениях, размышления об ответственности перед семьей и долгом перед Родиной сводили Александра Михайловича с ума. Было непонятно, ни как жить, ни где, ни на что. Ему было уже за сорок, и он не представлял себя вне дипломатии. Литвинов оказался весьма убедительным, и после нескольких вечеров острых политических дискуссий Зимин принял предложение о переходе на службу молодой российской демократии, за что с величайшим презрением был лишен возможности последнего рукопожатия бывших коллег.
Спустя некоторое время вместе с Литвиновым Зимин вернулся в Россию, где проработал, пользуясь негласным покровительством наркоминдела Литвинова, в Наркомате иностранных дел, обучая представителей победившего пролетариата делать приятное лицо и пользоваться ножом, без права выезда за границу до самого тридцать седьмого года. Ареста Александр Михайлович не боялся, он боялся быть застигнутым в неподобающем виде, что недостойно дипломата, поэтому, зная, что аресты в основном проходят ночью, до самого утра сидел в кресле в рабочем кабинете в костюме-тройке с галстуком, не переодеваясь в пижаму. Когда в дверь позвонили, он крикнул жене, чтобы она открыла, и застрелился, отведя тем самым угрозу стать членом семьи врага народа от жены, сына, Николая Александровича, работника советского торгпредства в Берлине, и двухмесячного внука Максима, названного в честь Литвинова.
Заграничная командировка Николая Зимина закончилась двадцать второго июня сорок первого года. С конца мая обстановка в торгпредстве была неспокойной: внешне казалось, все было, как прежде — звонки, телеграммы, встречи с немецкими чиновниками, согласно контрактам в Германию шли составы и корабли с грузом, приезжали новые сотрудники с семьями. К Зимину на лето приехала из Москвы беременная жена с четырехлетним сыном. Но, прогуливаясь по Унтер ден Линден, недалеко от советского посольства в витрине роскошного фотоателье Гофмана, придворного фотографа Гитлера, где когда-то работала натурщицей Ева Браун, прямо под портретом Гитлера Зимин увидел вывешенную географическую карту. В самом этом факте не было ничего необычного, с начала войны там всегда висела карта той части Европы, где намечались военные действия, Весной сорокового года висела карта Голландии, Бельгии, Дании и Норвегии. Потом на этом месте появилась карта Франции. В начале сорок первого года ее сменила карта Югославии и Греции. В этот день ошеломленный Зимин увидел за стеклом карту Прибалтики, Украины и Белоруссии — огромную часть территории Советского Союза от Черного до Баренцева моря. Намек Гофмана был наглым и откровенным. По Берлину давно ходили слухи о готовящемся нападении на Советский Союз, почти не скрываясь, на восток шли немецкие эшелоны с боевой техникой, но никаких особых инструкций Зимин и его товарищи не получали. Четырнадцатого мая из Москвы пришло сообщение, что советские газеты опубликовали заявление ТАСС о верности Советского Союза пакту о ненападении, заключенному с Германией. Ни в одной из немецких газет Зимин, свободно владеющий немецким языком, не нашел никаких сообщений об этом заявлении. По радио гремели военные марши, а прессу наполнили статьи начальника пресс-службы немецкого правительства Дитриха о новой угрозе, нависшей над Германией и мешающей созданию тысячелетнего рейха. В ночь на двадцать второе июня Николай Зимин дежурил в помещении торгпредства на улице Лиценбургерштрассе. В полночь внезапно прекратилось поступление телеграмм, чего прежде никогда не бывало, а когда начало светать, раздался громкий вой сирены — это дежурный на входе предупреждал всех находящихся в здании о том, что произошло что-то необычное. Зимин выглянул в окно и увидел, что в ворота ломится толпа вооруженных эсэсовцев. Зимин бросился к телефону, но связи не было. За воротами была лишь стеклянная дверь и металлическая сетка, которые не смогли бы задержать немцев надолго. Квартиры сотрудников торгпредства находились этажом выше в этом же здании, еще трое сотрудников спустились к Зимину, и все четверо начали жечь секретные документы. Печка была маленькая, много бумаг туда не помещалось, и Зимин развел костер прямо на полу на железном листе, на котором стояла печка. В комнате было нестерпимо жарко, под ногами начал гореть паркет. Когда толпа орущих разъяренных людей в черной форме ворвалась в дежурную комнату, на полу догорали последние пачки документов. Немцы подогнали черный фургон и затолкали в него избитого Зимина и его товарищей. Их отвезли в гестапо и бросили в одиночные камеры. Десять дней по два-три раза в день его таскали на допросы, требовали выдать секретную информацию и поставить свою подпись в каких-то документах. Зимин молчал, за это его долго и жестоко избивали. Молчали и его товарищи. Когда через десять дней их, в рваной, окровавленной одежде, привезли на вокзал и закинули в вагон к работникам советских дипмиссий и их семьям, которым разрешили покинуть Германию, черное от побоев лицо Зимина с заплывшими глазами, разбитым носом и опухшими губами не узнала его собственная жена. Ночью у нее начались преждевременные роды, но ребенка спасти не удалось. Чудом было, что она сама выжила. С начала войны ее вместе с другими советскими гражданами, не имевшими дипломатического иммунитета, держали в бараках концентрационного лагеря на окраине Берлина почти без еды и воды. На ней была надета грязная ночная рубашка и домашние тапочки, а маленький Максим был в пижамке с зайчиками — в таком виде в ночь начала войны эсэсовцы вытащили их из теплых кроватей и отправили в лагерь для интернированных. Всю дорогу до болгарского города Свиленграда на турецкой границе Зимин ни на минуту не отпускал от себя сына, все еще не веря, что им удалось выбраться из Германии живыми. На каждой стоянке во время долгого пути через Прагу, Вену, Белград, Софию их состав в два ряда окружали вооруженные автоматами немецкие солдаты в касках, а местные жители боялись поднять глаза. Лишь на югославской станции Ниш Зимин увидел, как два пожилых железнодорожника украдкой помахали в окна красными сигнальными флажками. На турецкой границе их вагон наконец-то покинули эсэсовцы, дежурившие в коридорах и тамбурах, а всех пассажиров пересадили в Эдирне в другой поезд и довезли до Стамбула, где на советском пароходе «Сванетия» Зиминым выдали советские паспорта, вместо отобранных в гестапо, и одежду.
В Москву они попали в двадцатых числах июля, когда город уже бомбили, и ничего не напоминало о довоенной жизни. На Ленинградском шоссе по дороге с аэродрома Зимин увидел большой плакат «Родина-мать зовет!» — женщина со скорбным и суровым лицом держала в руках листок с текстом воинской присяги. На другой день Зимин пошел в военкомат и записался добровольцем. Еще месяц его допрашивали в НКВД, заставляя вновь и вновь в подробностях пересказывать, все, что происходило с ним в первые часы и дни войны, а потом отпустили на фронт. В следующий раз в Берлин он попал в мае сорок пятого, пройдя всю войну в военной разведке. Утром девятого мая он пришел на Лиценбургерштрассе: на месте бывшего здания торгпредства дымилась огромная воронка, а рядом с ней в груде камней валялись покореженные ворота, через которые в жизнь Зимина теплым июньским утром сорок первого года вошла война.