Троица

— Ну, што, Нинка, сегодня снился?

Нина Олеговна Мелетьева повернулась на голос Тони.

— Нет, сегодня спокойно спали. Не приходил.

— Вот, — голос соседки звучал, выдавая распиравшую её гордость, — я жить тебе говорила, штоб сходила к нему и всё по ево сделала. Мужики жеж упёртые, как дети малые. А Лидочка где?

— С утра к своим подружкам пошла. Обещалась прийти к обеду. Но не знаю, будет ли... Полгода прошло. Девка молодая, а считай, и замужем толком не побыла.

Нина Олеговна промолчала. Говорить не хотелось. Что нужно, соседка и сама знает, а месить старые новости и слухи она не любительница. Дай Бог, чтобы и эта ночь прошла так же спокойно, как и предыдущая. Всё, что требовалось, они с невесткой вчера, на родительский день, сделали: с утра сходили на кладбище и убрали могилы — сначала мужа, матери и отца, потом Витьки, сына. И то дело, что присоветовала Тоня, исполнили.

Сына похоронили они два месяца назад после Пасхи. Только и успел мальчишка школу закончить, год погулять да жениться на своей со школы ещё девчонке, Лидочке. Свадьбу сыграли, молодожёны всего ничего вместе побыли, а тут пришёл призыв. Хорошо, что учебка была недалеко, часто они вместе с Лидой к Вите ездили. А потом отправили их мальчика на военные действия — разрыв снаряда в первом же бою и похороны на родном кладбище. Привёз лейтенант с солдатами цинковый гроб, даже открыть не дали. Постоял запаянный ящик на табуретках у дома, оттуда на грузовике к могиле отвезли. Батюшка местный отпел, учителя и односельчане вспомнили добрым словом мальчишку, лейтенант о долге перед Родиной речь произнёс. А они с Лидочкой стояли у могилы обнявшись и вместе плакали. Стоит на буфете в комнате фотография сына в военной форме с чёрной ленточкой по углу. А сын в земле лежит и беспокоит их. Каждую ночь видят они, то Лидочка, то она сама, как приходит Витя в дом и гуляет по комнатам в этой военной форме, и грустный он, смотрит по углам, буто ищет чего.

Рассказала она соседке про их беду, а та и растолковала, что не хочет он в том лежать, в чём его похоронили.

— Вот скажи, Нин, а какая у него любимая одежда была?

— Да какая, как у них у всех, джинсы да кроссовки, что он в городе себе купил.

— Не, Нин, есть что, в чём похоронить можно было бы, если бы он дома помер?
Вот она и присоветовала передать Вите другую одежду с тем, кого хоронить будут первым после Вити. А тут к Троице помер сосед с другой стороны дома, Савватеич. Долго до того болел, маялся, а тут и ему пора пришла. В вечер перед похоронами соседа сходили Нина и Лидочка, вызвали жену Савватеича на двор да и объяснили, что им надо было. Стеснялись, не знали, как и сказать, а бабка Савватеича сразу поняла их дело и согласилась:

— Мы ж не чужие. Витя твой нам как свой, на глазах вырос. Мой там как его встретит, сразу всё и сполнит.

Схоронили соседа три дня назад, а позавчера первая ночь была, как последний раз Витя пришёл. Был в своём костюме и улыбался. И обе они его увидели таким, и Нина, и Лида.

Она налила стакан водки и поставила на его могилу, опустила под фотографию на памятнике несколько конфет да печенек. Потом убралась на могиле родителей, потом на могиле мужа. Положила конфетки и печеньки и им. Полную на три четверти бутылку оставила на скамейке: пусть мужики присядут на скамеечку да помянут её сынка добрым словом, как положено. Там оставался маленький уголок, как раз для неё. Время придёт, рядом с ними ляжет. А невестка... Даст Бог, ей местечко найдётся в другой оградке. Пусть улыбнётся счастье, выйдет замуж за хорошего человека да детей нарожает. 

Посидела задумавшись, вспоминая всех. Сверху склонила над ней зелёные ветви берёзка. Отец любил это дерево, и в его память ещё с живой матерью высаживали. Потом ушла мама, потом муж. Родители из-за болезней да старости. А её Коленьку по пьянке подстрелили на зимней охоте пять лет назад. Кто мог знать, что следующим под берёзку ляжет Витька, а не она. Не его была очередь. Нина думала, что ляжет тут сама, а получилась, что местечко досталось сыну. Теперь и ему их семейное деревце листьями шумит, что-то рассказывает. Или с нею пытается поговорить, о чём-то предупредить?

Нина Олеговна подняла голову на шорох сверху и увидела белочку. Та сидела на ветке берёзки и рассматривала, что внизу творится. Только глазки блестели из серой шубки. А потом поймал зверёк взгляд женщины и побежал прочь, перескакивая с ветки на ветку соседних уже деревьев. Женщина провожала взглядом беличий бег, пока не скрылась зверушка в густой зелёной листве. Только что была рядом, и вдруг растаяла, как и не появлялась.

Можно уже и домой пойти, да не тянуло в пустой дом, нечего там делать. Одной тут лучше, в покое, в воспоминаниях, в мыслях собственных. Вспоминаешь, что как было, как жили, что случалось, что говорили друг другу, и то слезу вытрешь, то улыбнёшься чему вспомнившемуся нежному, а то и смешному. И снова самые последние картинки встали в памяти: как лейтенант этот из военкомата слово сказал о доблестном защитнике Родины, односельчане вспомнили доброго парня Виктора, как плакали они вдвоём, старая да молодая, как два солдата из автоматов потревожили очередями кладбищенскую тишину. Проводили её сынка знакомые, помянули за столом в доме, а потом остались они, две одинокие бабы, убрали всё, перемыли и сами в бане помылись. Вот и все дела, как им тогда казалось.

Совсем уже собралась Нина возвращаться домой, а тут новый гость. Не слышалось ни треска веток, ни шороха, а перед оградкой стоит здоровенный пепельно-серый пёс и без страха на неё смотрит. И не на неё вообще, а прямо в глаза. И глаза те знакомые, как у её мужчин умерших, ярко-зелёные. И взгляд знакомый, с весёлой искрой, с доброй усмешкой. Такой был у Коли. Его и Витенька унаследовал. Вздрогнула от неожиданности женщина, глянула внимательнее, и холод пошёл волной по коже. Это же не собака. Это волк. Лето сейчас, а этот зверюга ничего не боится. Проскользнул между прутьями ограды и — к мужниной могилке, мигом заглотил печеньки-конфетки. Повернулся к ней снова, а она обомлела, ни рукой, ни ногой двинуть не может, так холод изнутри сковал. А только крик подступил к горлу, только моргнула, рот открыла, нет ничего. Пусто в оградке. Только берёза нижней веткой качает. Так и осталась сидеть Нина перед могилами. Сидит и в голове мысль бьётся: кто это приходил? Коля или Витенька?

 

Ушла она с кладбища уже к вечеру, когда предночная синева начала стелиться по воздуху. Шла домой без охоты, мыслью ведомая, что нечего живому человеку ночью на погосте делать. Когда подошла к крайним домам, увидела украшенные берёзовыми ветвями заборчики, услышала людские голоса, то внутреннее онемение стало отступать. Вернулись мысли о том, как же жить дальше. В доме посреди комнаты стояли собранные чемоданы. Это было ожидаемо: Нина понимала, что, отбыв приличный для скорби срок, вернётся невестка к своим, в родной дом. Невелика радость двум бабам жить вместе вдовами. К вдовам и счастье лишний раз не заходит. Пугают людей, верно, парящие вокруг них мысли об ушедшем да воспоминания о прошедшем. Пусть летит Витина Лидочка своего счастья искать.

Лида поднялась с дивана, выключила телевизор. Нина Олеговна подошла к ней, обняла, коснулась губами щеки. Давно говорила девчонке, чтобы на прошлое не оглядывалась. Она красивая, будет у неё семья, дети будут, жизнь. Ранний брак сына она не осуждала, всё, что положено, помогла сделать, а что не так получилось, то не Лидочки вина, судьба виновата. Пусть. Жаль только, что внуков не осталось. Жить бы смысл был. Говорить, вроде, нечего, всё понятно, а проститься надо:

— Лида, ты меня не забывай, помни, дом этот не только мой, но и твой. Вити нет, но ты тут своя. Зайти захочешь, я тебе всегда буду рада. Нужно будет, приходи и живи. Мало ли что. У тебя новая семья будет, а у меня другой невестки нет.

Если бы не шум подъезжающей машины с улицы, то точно расплакались бы. Но вместо этого нашлось дело. Помогли Лидиному отцу вынести вещи, разместили в старом «жигуле», а потом стояла Нина у ворот и смотрела, как уезжает прочь и ещё один человек из её жизни.

А деревня продолжала праздновать. Пьяные голоса да музыка доносились из окрестных домов. Её накануне приглашали и соседи, и родственники, но желания быть среди людей не было и нет. Нина Олеговна вернулась в дом, и только сейчас заметила, что стол накрыт. Она сняла салфетку с одной из тарелок, взяла оттуда пирожок и надкусила. Всё же добрый человек Лидочка. Не просто забрать вещи заехала, а прихватила и угощение для матери своего бывшего мужа. И пирожки эти сама пекла: так её, несладкие, с начинкой из творога с зеленью, научила печь когда-то свекровь. С пирожком в руке опустилась на то место, где недавно сидела невестка и снова включила телевизор. Так под мысли о том, что делать дальше и как жить, заснула и не слышала песни, которые пели подгулявшие односельчане по всей деревне. 

 

Проснулась Нина Олеговна оттого, что погас телевизор. Наверное, нажала рукой нечаянно во сне на пульт. Было уже за полночь, в доме стало темно. Но женщина не ощущала, что она в доме одна. Кто-то ещё был. Чтобы рассеять страх, требовалось встать и добраться до выключателя, зажечь свет. От сидения тело затекло, и для того, чтобы встать и двинуться, потребовалось усилие, не просто физическое, а такое, как если бы воздух застоялся, сгустился. Нина поднималась с дивана, как будто бы выскальзывала из-под тяжёлого одеяла, выпрямлялась. Ноги проталкивались сквозь ватный воздух, дышать которым можно было только осознанно глотая его и пропихивая в грудь к лёгким.

«Я умираю? — подумала она, и после этой мысли стало по-настоящему страшно. — Только не паниковать! Включить свет, и всё рассеется».

Она шла, медленно и осторожно, и чувствовала на себе чей-то взгляд. Он был осязаем, подталкивал её, поддерживал, направлял. И от него рассеивался страх. И когда она нащупала, физически ощутила внутри себя уверенность в том, что не желает опуститься на пол, сдаться, уйти из жизни, тогда посмотрела туда, откуда на неё была направлена придающая сил внешняя сила. Ею управляли глаза, нечеловечески ярко-зелёные, немигающие и любящие. Рука её поднялась и нащупала выключатель, щёлкнула им. В упавшем сверху свете электрической лампы ясно была видна волчья фигура. Волк, тот же, что привиделся ей днём, стоял в углу комнаты. И она вдруг поняла, что да, она не может с ним разговаривать, но способна слышать его мысли, отвечая своими.

— Милый, это ты?

— Ты же знаешь. И поняла всё ещё днём.

— Коля, ты пришёл за мной?

— Ты всё понимаешь. Да.

— Почему только сейчас? Отчего не раньше?

— Ты была нужна тут. Вите, Лидочке. Если бы я пришёл раньше, ты бы не пошла.

— Может, ты прав. А сейчас я умираю?

— Нет. Это не смерть. Это ещё одна жизнь. Другая.

— Ты один?

— Нет. Выйди из дома. Здесь нам не место. Мы должны быть там, в темноте.

— Но я же видела тебя днём.

— Да. Но увидеть меня могла только ты. Потом узнаешь всё. А сейчас пойдём отсюда.

— А Витя с тобой?

— Увидишь. Идём.

Они пошли рядом прочь из комнаты. Нина по привычке выключила свет. С крыльца она увидела ещё одного волка, а когда подошла, поняла, что это Виктор. Молодой сильный волк, не такой матёрый, как Николай. Его голову пересекал глубокий шрам, вминавший кости черепа вовнутрь и рассекавший пасть сбоку так, что наружу торчали зубы. Но это был он, её сын. И ей стало понятно, отчего Николай зашёл в дом один.

— Витенька!

И молодой волк уткнулся мордой в её колени.

— Ты решилась?

— Да, я буду с вами вместе.

— Тогда дай руку.

Нина протянула руку в сторону открытой волчьей пасти и почувствовала боль укуса.

 

Как бы ни обозначали эту деревушку на картах, официальные топонимы в этом месте не приживаются. Местные так и продолжают называть деревню Волчки. Приезжим жители рассказывают, что около деревни водится небольшая стая волков-оборотней, всего трое — мать, отец и сын, которые были когда-то жителями села, а сейчас живут где-то рядом. В Волчках много охотников, но на волчью охоту никто здесь не ходит.