А вы ко мне еще придете?

Они встретились совершенно случайно.

Хотя, что здесь такого необычного? Все когда-нибудь с кем-нибудь встречаются совершенно случайно. Но все-таки давайте начнем именно так: они встретились совершенно случайно.

В центре по реабилитации инвалидов и ветеранов труда, он иногда пел в хоре. Пел и в церковном хоре, если конечно кто-нибудь приводил его сюда, в ближайшую церковь.

Он был слеп от рождения. Большие, голубые глаза его незряче смотрели на мир и был в них какой-то немой укор всему человечеству, природе, богу: дескать, как так могло случиться, что совершенно безгрешный человек, а какие грехи у новорожденного, был так жестоко наказан.

В свою очередь, природа, видимо желая загладить подобную несправедливость, наградило его прекрасным голосом и идеальным слухом.

Практически без репетиций, он исполнял все сольные партии этого небольшого хора инвалидов и даже обозленные на всех и вся из-за своих болячек пациенты центра, умолкали, вслушиваясь в его поистине небесный голос.

Некоторые из них даже незаметно крестились, вытирая старческие слезы мятыми платочками.

А он пел и пел, и кто знает, может быть посредствам своего голоса, кто-то, там наверху, тот, кто должен всех слышать, наконец-то услышал и его, и предоставил ему эту встречу.

 

...Он услышал ее приближение за несколько шагов.

Сам он в это время стоял на крыльце опустевшей церкви, повернувшись всем телом по направлению к солнцу и подняв руки вверх, словно пытаясь через свои длинные, нервные пальцы впитать в себя, его первое, весеннее тепло.

Она прошла мимо, но еще долго чувствовался ее запах: легкий аромат духов и чистого тела, с чуть заметной горчинкой почти обязательного женского пота. По сравнению с запахом улицы, пропитанным вонью бензина и выхлопных газов, ее запах казался ему глотком чего-то сказочно свежего, словно пришедшего из детства.

Вздохнув и надев перчатки, он, осторожно нащупывая ногами ступени, стал спускаться с крыльца, иногда для верности постукивая легкой тросточкой по чугунным перилам. Не успев подойти к высокому, ржавому забору, окружающему приземистую, белокаменную церквушку он услышал звук ее каблучков и вновь окунулся в облако ее теплого запаха.

— Вам помочь?

Услышал он ее низкий, грудной голос и ее рука крепко и властно сжала его ладонь.

— Да, да, пожалуйста.

Засуетился он.

— Тут совсем недалеко, прямо за церковью, в старом, кирпичном доме.

В парадном их встретил мощный кошачий концерт и стойкий мышиный запах.

— Нам — третий. — Прошептал он не громко, словно все еще не веря, что эта женщина идет с ним по этим старым, вытертым до дугообразных углублений, ступеням.

А она шла рядом с ним, держа его за руку, шла, молча, словно прислушиваясь к самой себе.

— Как вас зовут?

— Олег.

Она впервые внимательно посмотрела на него, медленно закипая всепожирающей ненавистью.

— ...Ну как такое могло случиться, что у этого жалкого, слепого урода, такая утонченная, породистая красота!?

А он и в самом деле был необычайно хорош собой.

Длинные волнистые волосы ниспадали ему на плечи (такие обычно рисуют у принцев в добрых, детских мультфильмах), а усы и бородка делали его похожим на Иисуса Христа.

Иисуса с чисто славянской внешностью, таких часто теперь рисуют на иконах-новоделах.

-А вас?

— Людмила...

Ответила она, чуть помедлив.

— А вот и третий этаж.

От волненья Олег уронил ключ и ей, пришлось спуститься за ним на один пролет и долго там его искать на полу, в пыльном полумраке.

Квартира поражала своей убогостью и запущенностью. Большие пылевые шары, катались вдоль плинтусов при малейшем сквозняке. Обои под потолком отошли и обвисли, словно стяги в полный штиль. Под их желтыми, клейстерными пластами, шебуршали здоровые, рыжие тараканы.

— Олег, а кто у вас прибирается?

-Да как вам сказать... раз в неделю приходит женщина из собеса, приносит продукты, а за одно и за порядком присматривает.

Да бог с ней.

А хотите чай с сухариками? У меня есть, с маком: вкусные!

— Ну, разве что с маком.

Чуть слышно усмехнулась она и пошла вслед за ним на утлую, тесную кухню.

На кружках чернели траурные каемки от крепкого чая и Людмиле, пришлось изрядно постараться, прежде чем они приняли свой первозданный цвет.

С удивлением она обнаружила на выщербленных донышках чашек и блюдец клейма Кузнецовского фарфорового завода, о чем тут же и сообщила Олегу.

— Ну и что?

Совершенно спокойно отозвался тот.

— Мама говорила, что раньше весь дом принадлежал нашей семье, а после революции нас начали уплотнять. Уплотняли, уплотняли и уплотнили наконец, до этой однокомнатной квартирки... Да нам с мамой если честно больше-то и не надо было.

Кстати о хозяине дома: там, где-то на стенке, висит портрет моего прадеда, якобы работы Репина...

Сухари оказались черствыми, и к тому же совершенно безвкусными и Людмиле большого труда стоило сгрызть один, да и только для того, чтобы не обижать хозяина. Она уже собралась уходить, как вдруг Олег спросил.

— Скажите, а вы не обидитесь, если я на вас посмотрю?

— Это как же?

Она не удержалась и чуть слышно фыркнула от смеха.

— Ну, конечно же, руками...

Чуть виновато произнес он и кончиками пальцев прикоснулся к ее щеке. Поначалу ей это даже понравилось.

Его осторожные пальцы бегали по ее лицу, словно невесомая бабочка своими тонкими ножками. Изредка он проводил по лбу, или шее всей ладонью, а потом вновь, тонкое кружево пальцев...

Из любопытства, бросив взгляд на его такое близкое сейчас лицо, и увидев эти голубые, незрячие, пустые глаза, она почувствовала, что брезгливое отвращение переполняет все ее существо.

И вдруг, совершенно необъяснимо для самой себя, а может быть наоборот, полностью отдаваясь своей природе, Людмила расстегнула крючки своего платья и вышла из него, как Афродита из пены прибоя.

Что интересно, Олег казалось, совершенно не удивился этому ее порыву, разве что его пальцам чуть-чуть добавилось работы.

Такая его реакция на ее широкий жест еще более озлобила Людмилу и, уже ненавидя его, и брезгуя им, словно раздавленной машинами крысой, она отдалась ему и даже помогла справиться поскорее с его одеждой, единственной преградой между ними.

А позже, лежа на несвежей, мятой простыне, оглядывая убогую комнату полусонным взглядом, она заметила на выцветших обоях большой, более темный квадрат, с кривым гвоздем над ним.

— А баба-то из собеса, похож е та еще штучка... Репин ушел явно не без ее помощи...

Подумалось ей и она, провалилась в глубокий, без сновидений и угрызений совести, сон.

Рано утром, когда она уходила, в крохотном коридоре, ее догнало его, чуть слышное.

— А вы ко мне еще придете?

— Спи, спи милый, конечно приду.

— Тогда возьмите ключ, он там, на двери, на гвоздике.

— А как же ты?

Спросила она позевывая.

Олег помолчал, поднялся с постели, совсем не стесняясь своей наготы, (быть, может, слепым стеснительность и не присуща) и только присев на кресло возле окна, ответил.

— А зачем он мне? Вы же, скоро придете, а я в любом случае теперь из дома не выйду до вашего прихода, чтобы нам случайно не разминуться. Я вас здесь ждать буду, в кресле.

— Дурачок, да как же ты узнаешь, что это я иду, ведь третий этаж, высоко?

Но он, чуть улыбнувшись, ответил ей совершенно серьезно, словно прислушиваясь к каждому своему слову.

— У вас Людмила, каблучки по-разному стучат — один звонко: тук, тук, тук, а другой глухо...

Фыркнув насмешливо и сняв с гвоздика ключ, она, не оборачиваясь, вышла из квартиры.

Проходя мимо церквушки, она снова фыркнула и с омерзеньем швырнула ключи в грязную, глинистую по-весеннему лужу.

 

...Тучная женщина, служащая собеса, раз в неделю приносившая Олегу продукты, стала замечать, что он ничего не ест и целыми днями сидит возле окна, а на ее вопросы ничего не отвечая, прикладывает указательный палец к плотно сжатым губам, взывая к тишине, словно вновь и вновь прислушивается к чему-то...