Соломенный мальчик

Для сорокалетнего Владимира, прошедшего войну, страдающего до сих пор от полученных на фронте ран, дорога в горы оказалась тяжёлой, почти непереносимой. Шёл по горной тропе, можно сказать, на упрямстве. Поднимался на двести-триста метров и присаживался на подходящий валун посидеть, передохнуть. Если бы не крайняя нужда, ни за что не поплёлся бы такой крутизной вверх. Стыдно сказать, но хорошо, что никто не видит: отдельные куски приходится просто переползать на четырёх точках. Нога раненая болит, словно под кожей на куски разваливается. Словно в колене суставы уже отсоединяются друг от друга. Это в молодости, когда служил ещё до войны на флоте, молодой черноморец-краснофлотец мог чуть ли не бегом взбираться на прибрежные скалы, а сейчас тяжело. Молодость, молодость. Так тяжело, что кажется, вот-вот свалишься вниз и будешь катиться к подножию до самого грузинского посёлка, где добыл у местных крестьян заветный адрес. Да и адрес простой:

— Тропа видишь, да? Ходи по ней до конца. Там дом один. Там Георгий живёт. Поможет тебе, да.

Вот и идёт Владимир за помощью. Не Владимир уже, а почитай Владимир Спиридонович. Так на заводе вагоноремонтном зовут, куда пришёл после возвращения с фронта работать. Потому что уважают из за то, что родной Ленинград защищал, и за то, что выжил, и за то, что двоих детей в блокаду потерял.

Из-за детей и идёт. Прошло с войны той уже семь лет, а не даёт бог мальцов. А для кого им с Машей и жить-то теперь? Вечером с работы приходят, и тихо у них. Только из коридора иногда голоса соседей. И Маша с каждым днём грустнее и грустнее. Вроде и жить-то не для чего. Думали, ещё год, ещё два, ещё три, и зародится ребёнок. А теперь молчат оба и думают о своих пацанах, о том, какими они были, какими были бы теперь.

Совсем бы пропала надежда, да тут пришла Маша с работы и говорит, что у них в цеху женщина-грузинка работает. Тёзки они с Машей, обе Марии. Вот грузинка недавно вернулась с родины, куда ездила к родственникам, и рассказала она Маше одну чудесную историю. Говорит, что недалеко от их посёлка мужчина живёт, и тот мужчина, старый уже совсем, будто делает тем, у кого нет маленьких, детей живых из соломы. Говорят, что нормальные дети получаются, даже красивые. И мальчиков, и девочек. Они с женой посмеялись над этой историей. Но смейся, не смейся, а в голову мысль заскользнула. И он всё никак не может её забыть и видит, что и Маша об этом всё думает. Чудно оно, конечно, ну а вдруг правда. И раз у них не получается, то стоит попробовать. В общем, собрал он чемодан, взял все деньги, что дома были, и поехал в Грузию. 

Внизу уже было темно, а с вершины с маленьким домиком и небольшим полем вокруг открывался вид на заходящее солнце, когда Владимир Спиридонович добрёл до цели. Душу путника переполняла радость и от того, что добрался до цели, и от закатных лучей, сулящих удачу. Пусть чудо! Пусть не верится! Но пусть сбудется вопреки всякому здравому смыслу! У прохода без калитки в огороженное плетёной оградой пространство стоял старик грузин.

— Входи, добрый гость, в мой дом. Давно жду, — встретил он пришедшего и первым протянул руку. По-русски говорил легко и почти без акцента. Сам стоял прямо и гордо, не по-стариковски, и глаза сияли молодым блеском. — Зачем пришёл ты, знаю. Но сначала, как у нас принято, сядем за стол, и попробуем моего вина, познакомимся, подружимся, а потом и о деле поговорим. Прости только, дорогой, вино есть, а шашлыка не будет. Не ем я мясо, оттого и живу уже долго.

— Да сколько тебе, Георгий?

— Сто, помню, исполнилось, а дальше считать бросил.

Долго сидели мужчины за столом, не подгоняя друг друга, пили красное грузинское вино и продолжали знакомство. Георгий выспрашивал гостя о его жизни. И Владимир рассказывал о деревенском детстве, о призыве на флот до войны, о блокадном Ленинграде, о жене и умерших сыновьях. Георгий сочувственно слушал и в свой черёд рассказывал новому знакомому о себе. И история получалась чудесная. Он тоже служил на флоте, но не тут, рядом, на Чёрном море, а на Тихом океане. Там участвовал в войне с японцами, попал в плен, когда его выловили из моря после того, как затонул их корабль.

— Когда в Японии были, нас сначала посадили в лагерь. А потом стали местным крестьянам раздавать для сельской работы. Вражды не было. Только всё ходили и смотрели на нас, «заморских дьяволов». Потом поняли, что такие же мы люди, как и они: две руки, две ноги, одна голова. Только и разница, что не умели мы их рис выращивать. Я жил у стариков, мужа и жены, и заметил, что очень они бережно относятся даже не к зерну, а к рисовой соломе. Обмолотят, рис уберут в амбар, а солому тщательно просушивают, перебирают, вывешивают, чтобы ни гнили, ни прелости, перебирают соломинка к соломинке. Спят они там на соломенных матрасах, и полы в их хижинах тоже соломенные. Ходят без обуви, её оставляют у входа, и за тем, чтобы ноги чистые были, следят. Часто моются, кстати, но им это удобно. В деревне у них была общая баня. Каждый вечер все туда собираются — мужчины, женщины, старики, дети — все вместе. И приметил я, что дети-то не все ходят туда. С чего бы это? Миновала осень, снег выпал, и тут-то начались чудеса. Вечером приходят к моим старикам молодые женщины и о чём-то шепчутся. Потом уходят все вместе в амбар, где солома отборная развешана. Интересно мне стало. Как-то пришла к ним женщина, а я следом за ними пробрался, встал у стенки и в щель стал наблюдать. И увидел чудо: старик и старуха брали солому и плели из неё куклу, а потом пели песню. Она лёгкая была, я её запомнил: «Мигиномэ, хидариномэ, сандзюха» — «Правый глаз, левый глаз, тридцать зубов». И кукла оживала, и женщина уходила из амбара с ребёнком. Провёл я у стариков несколько лет, а там уже нас забрали назад и домой отвезли. Вернулся я сюда после армии, родители умерли, жених я уже немолодой и небогатый. Кому нужен? Стал жить сам. Землю сюда на спине таскал, деревья сажал, овощи выращиваю. Жизнь идёт. А внизу не жизнь, а смерть идёт, война. А как-то заметил, что мужчин нет, и детей в селе почти не стало. Кто дальше после нас жить будет? Вспомнил я своих японских стариков, их песенку: «Мигиномэ, хидариномэ, саньдзюха». Рисовой соломы, у нас, конечно, нет, но кукуруза хорошо у меня на участке растёт. А так даже и лучше. Мои дети лучше японских получаются: сильные, крепкие, с твёрдым характером. В общем, поздно уже. Давай спать, а утром я тебе мальчика сделаю. 

Утром солнечный лучик не стал спешить с тем, чтобы разбудить Владимира Спиридоновича пораньше. Тронул его лицо, посветил в глаза, когда солнце было уже высоко в небе. Георгий сидел на крыльце, смотрел на мир и тоже терпеливо ждал пробуждения гостя. А гость ждал чуда. Поздоровался и даже не присел рядом с хозяином. И Георгий понимал его.

— Пойдём, — позвал с собой к сарайчику у ограды за деревьями, а когда вошли внутрь, смутился. В углу лежала совсем небольшая кучка кукурузных стеблей.

— Вах, совсем забыл, что мало совсем осталось. Большой мальчик не получится. Давай приезжай на следующий год. Я для тебя самые сильные стебли оставлю. Самого сильного сделаю.

Владимир Спиридонович представил, как с пустыми руками приходит домой, и стало ему горько и страшно. Как будут они ещё год ждать своего мальчишку? Маша точно исстрадается.

— Георгий, а какого можешь? Что, совсем маленький будет?

Хозяин сгрёб всё в кучу, прикинул:

— Один метр могу и ещё немножко.

— А он хоть немного вырастет, или таким останется на всю жизнь?

— Немного вырастет. Может быть, на сантиметров пятьдесят.

Гость вздохнул и сказал:

— Хорошо. Делай какого можешь.

Через час из-под крыши сарайчика раздался голос Георгия:

— Мигиномэ, хидариномэ, саньдзюха...

В сумерках по тропе с горы спустились две тени — прихрамывающий, тяжело идущий мужчина и стремительный мальчик. Они успели на последний автобус к станции, и ночью та песня, которую слушала ночь, была слышна и им:

— Домой, домой, едем домой! В Ленинград! В Ленинград!

Отец повернулся к сыну и сказал:

— Спи, Вовка! В жизни не всегда получается выспаться. Ещё увидишь. Спи. Расти сильным, как Сталин!