Модестлосиковщина как явление в русской классической поэзии начала века (середина 22 — начало 23 гг)

Что есть суть предназначение поэзии? Какова роль её в жизни людской? В чём заключается сокровенный смысл поэтических строк?

А очень просто. Суть предназначение поэзии — отыскивать в читательских душах (порою очерствелых, порою же, напротив, размягчённых подобно свежей маковой булке из гастронома напротив) некие невидимые струнки и теребонькать их, задумчиво перебирая талантливыми пальцами и заставляя тем самым читателя рефлекторно подаваться навстречу одарённому манипулятору и звучать в унисон этим нехитрым вибрациям; строками своими побуждать его, читателя то есть, воспарять над повседневной обыденностью. Вот таково суть общественное значение поэзии, и никаково более.

Нет, конечно, существует ещё воспитательный момент и всякое такое. Однако это, скажу я вам, всё же насилие над личностью, а личность насилия, как известно, не приемлет и не терпит. Ну посудите сами, кому понравится, если его тыкать харей в воспитательные моменты примутся и поучать чему-либо? То-то и оно, что никому.

Посему основное всё же — теребоньканье невидимых струнок.

Процесс этот подобен отыскиванию у подопытного читателя точки G (которая, к слову сказать, ещё неизвестно, имеется ли в наличии, или же является плодом пропаганды и происком враждебных заокеанских сил с целью опорочить народ наш и склонить его к содомии и к отыскиванию несуществующего объекта, заведомо ложному и потому прогнозируемо не увенчающемуся успехом).

Модесту же Лосику в полной мере удалось отыскать в читательском теле эту мифическую точку и мягко, но вместе с тем настойчиво начать надавливать на неё, варьируя степень нажатия и тем самым заставляя читателя содрогаться от изысканнейшего наслаждения (причём вне зависимости от гендерной принадлежности оного читателя. Модесту чудесным образом удаётся отыскивать пресловутую точку у представителей обоих полов).

 

— Где сосны макушкой луну подпирают,

Где летом москиты, зимою пурги,

Я встретил весною Чебыкину Раю

В красивой папахе без левой ноги.

 

Глазами как саблей на солнце сверкая,

Она позвала за собой на ночлег.

Я встал и пошол, не особо взирая,

Как капала кровь из обрубка на снег. (с)

— делится сокровенным Лосик.

 

И тут же словно бы из ниоткуда материализуется плотный критик и принимается нацеловывать Модеста в талантливые щёки (а сам при этом думает, что не целует, а покусывает).

— У вас в каждом стихе отрезанные ноги. Что это за якорь такой в вашем подсознании? Спать надеюсь не сильно мешает. (с)

— изгаляется этот критик.

Вернее, это он думает, что изгаляется. Сам же не ведает вовсе, что уже насажен вовсю на талантливую лосиковскую руку и подвержен воздействию на пресловутую точку (она же душевные струнки).

— ааа! А вы чтоли тогда целуете во сне плоть изменившимся литцом. )) И воруете псевдонимы по утрам. (с)

— не моргнув глазом, парирует Лосик.

После чего ничтоже сумняшеся идёт и сочиняет следующие провокационные строки.

 

— Пока студёная роса

Лежит не вылизана солнцем,

Иду в звенящие леса

С непритязательным блокнотцем.

 

Зачем живу? Зачем грешу?

Упав в траву, себя жалею.

Лежу и плачу... и пишу...

И — написаться не умею. (с)

— сокрушается он.

 

— Лжец и негодяй. Каннибал и труположец. Ты не от тенденций отстал, ты от ума отвалился как пиявка от гусиных мудей. (с)

— привычно восторгается критик.

 

— Браво Лосику поэту! Великолепные стихи! (с)

— восхищённо умиляется читатель.

 

— По-моему, критик под порошками (с)

— вторит первому читателю второй.

 

— А куда было деваться? Нет ничего, что осталось бы прежним, после того, как ты сделал его другим по сравнению с тем каким оно было до того, как ты его таким сделал. Всё просто. (с)

— скромно поясняет поэт.

И так они вскрикивают и перестанываются, взаимно черпая вдохновение в друг дружкиных воплях.

Таким образом, цель достигнута. Слово русское поэтическое обогащено новыми, доселе невиданными фонетическими оттенками и смелыми образами (ну где ещё можно увидеть бабу с отрезанной ногой? Да нигде), Модест признан, известен и узнаваем, фамилия Лосик почти что становится брендом, критик обеспечен бесперебойной работой, а читатель взвизгивает от восторга (хотя сам он, возможно, и думает, что взвизгивает по совершенно иной причине). Чего ещё желать?

В заключение хочется восхвалить Модеста и сделать это непременно в стихотворной форме, в узнаваемой, всем нам хорошо известной и уже успевшей полюбиться стилистике:

 

— Вот эту вот статью пиша,

Смеясь лицом и ртом зевая,

К Модеста строчкам, будто вша

Я прилепился лобковая.

 

Не усижу на попе я,

Бежу поведать вам об этом:

Из чаши этой попия,

Я чувствую себя

ПОЭТОМ!

 

И немедленно отправиться перечитывать классика