САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (глава 55 - Чёрное воскресенье)

Пробуждение оказалось падением в ад. В самые нижние и зловонные его глубины, в самом худшем из возможных состоянии тела. Голова, как пережившая свой век империя, распадалась на несколько частей. Горло ссохлось от сушняка. Не просто хотелось пить. Тело завывало от жажды, но горло, глотку, язык облепила химическая дрянь, мысли о которой сами по себе были невыносимы. Руки и ноги ощущались нетвёрдыми щупальцами. А сам я чувствовал себя осьминогом-ампутантом.

И снова вернулось глубочайшее отвращение к себе. Я был омерзительным чудовищем, проснувшимся в свинарнике. Стены этого помещения в пожелтевших старушечьих обоях, вонь перегнивших пищевых отходов, пропитанная перепревшим табачным дымом — всё вокруг словно вопило, что — да, чувак, ты на самом дне жизни, но будет только хуже. По сравнению с сегодняшним — вчерашнее пробуждение можно было назвать бодрым и даже, сука, спортивным.

Но так же, как и вчера, храпел на раскладушке Головлёв, но уже не метался. Зато крутился на постели Кукурьев, издавал стоны, хрипы, вскрики, за малым не переходившие в вопли. Похоже, демоны сна вчера узнали у его зама всё необходимое, и теперь пытали уже босса.

Кое-как, усилием, которое лучше даже не представлять, я встал. В ванную... Мне надо было в ванную. Вчера я в неё блевал, и это немного помогло. Вообще, наступивший день пока что повторял вчерашний — за вычетом некоторых мелочей. Даже телефон точно так же, как вчера, взорвался звоном, стоило мне оказаться с ним рядом.

Дззззиииинь-тррррр... Заткнись! Дзззззиииииинннь! О, только заткнись!

Я учитывал вчерашние ошибки, и сегодня я на те же грабли не наступлю. Я знал, кто это звонит. Той, кто это делает, руководит безошибочный инстинкт — заставать меня в то время, когда мне максимально хуёво. Зачем? Зачем она меня достаёт? Мы обо всём поговорили вче...

— Р-р-раааа! — захрипел я над ванной, выпуская из себя вчерашнюю химическую дрянь.

А телефон всё звонил. Звонящая умела добиваться своего. Но я не куплюсь. Нет! Потом ей позвоню. Но не сейчас. Только не это. Дай, любимая, спокойно сдохнуть.

Мне стало ненамного легче. На самую чуточку. В совмещённой ванной страшно воняло, и я понял — откуда. От гнусной бурой лужи в фаянсовой чаше уни...

Я снова метнулся к ванной. А телефон звонил, высверливал мне мозг.

Смыв не работал. Когда я дёргал за цепочку, устройство хрипело, дребезжало, грюкало.

Столбняк, ангел катастроф, оставил о себе сомнительную память.

Я вышел из ванной. Телефон дряхло затрясся и прекратил исторгать звуки. Но свою адскую миссию он выполнил — разбудил других обитателей квартиры. Кукурьев в одних трусах сидел на кровати, сжимая руками голову. Совсем не понарошку казалось, что голова его разваливается на две половинки, а он сжимает её ладонями, чтобы не вывалился драгоценный мозг. А Головлёва трясло, словно в ознобе. Он стоял над раскладушкой — спал, как и я, в одежде — и, обхватив себя за плечи, трясся. Возможно, он рыдал.

— Над... дддд... ддо срочно воддддодддочки, — клацал зубами Дима.

— У нас нет денег! — трагическим филином ухал Кукурьев.

— Блядддддь! Ненавижу воскресенья! — вступил Головлёв. — Особенно такие, передддд авансом.

— Были бы на работе — уже бы похмелились, — стонал босс.

— Что же нам дддделатттть?

— Будем пропадать, — с ненавистью к мирозданию сказал Кукурьев. — Может быть, получится дожить до понедельника.

— Не знаю, как ты, Фёддддор, но я этттого не переживу! Наддддо что-то придддумать. Кстати, Конь, а гдддде твой бомж?

— А он разве не здесь? — простонал я.

— Как видддишь, его зддддесь нет, дддд! — Головлёв продолжал трястись.

— Как так? — удивился я.

— А вот так, — трагически расхохотался Дима. — Забрал все наши бутылки, и сддддриснул. Бомж, что с него возьмёшь?

— Да не может быть! — не верил я очевидному. — Может, он здесь, просто где-нибудь спрятался?

— Нет, — подобно паяцу с разбитым сердцем провозгласил Головлёв. — Этот бомж нас кинул. Мало того, забрал бутылки. А ведь мы могли бы их сддддать! А он их спизддддд...

— Стоп! — вспомнил я. — Он приходил. Он в дверь звонил. Я слышал. Я хотел открыть, но встать не мог. А вы не слышали?

Кукурьев с Головлёвым переглянулись.

— Похоже, нас тоже вырубило, — признал Кукурьев.

А во мне вспыхнуло пламя надежды.

— Так, может, Столбняк в подъезде! Может, он там заснул. У него есть опыт сна в подъездах! Точно! Он там!

Надежда проснулась во всех. Мы бросились к дверям, Кукурьев отодвинул засов. У меня мелькнула шальная мысль, что разбиватель сердец мог со зла опростаться нам под дверь. Я хотел предупредить Кукурьева.

Но нет, под дверью не было ни кучи, ни лужи. Но и Столбняка — тоже не было.

— Может, он ниже этажом? — предположил Кукурьев.

Босиком, в трусах, как был, побежал он вниз по лестнице. Мы с Головлёвым стояли, безмолвно надеясь на чудо. Не было бы для всех нас сегодняшним утром слаще звука, чем «бре-ке-ке».

Но похмельным людям удача не улыбается. На Кукурьева, когда тот вернулся, было страшно смотреть.

— Мы будем пропадать, — возвестил он. — Димоха, сколько времени?

— 10:21, — сказал Головлёв, доставая из кармана телефон.

— Двадцать два часа продержаться, — прохрипел Кукурьев уже в квартире. — Продержимся, Димоха?

— Не знаю, Фёдор.

А я думал про Столбняка. Не мог он далеко уйти. Ему и идти-то было некуда. За три месяца в столице этот дятел не смог обзавестись хоть какими-нибудь знакомствами. Его никто не ждал. Куда он мог деться? Никуда. Значит, скорее всего, он где-то рядом. Хотя он мог попасть в милицию. Но вернётся, куда денется. Ему не привыкать. Но ведь могло случиться и что похуже...

Мысли были гнусны, и я стал отгонять их. Нет. Я не буду волноваться за Столбняка. Сейчас я выйду на улицу. А зачем? И вдруг я вспомнил!

Скоро же двенадцать часов! В это время мне надо быть на Павелецком вокзале. Меня же будет ждать Илона! Моя принцесса. Я обещал ей найти отца. А приволокусь похмельным страдающим дерьмом. Возможно, мне уже пора. Вдруг Павелецкий вокзал далеко? Да какая разница? Лучше страдать на свежем воздухе, чем в тлетворной конуре с изнывающими унылыми типами.

— Даже не думай, Димоха! — предостерегающе произнёс Кукурьев.

Я покосился на Головлёва, лицо которого вдруг осветилось мутным отблеском надежды — таким слабым, что он казался прошедшим через целую систему отражающих поверхностей.

— Я не думаю, Федя. Я вообще не в состоянии думать. Мысли причиняют мне нестерпимую боль.

— Но ты ведь думал!

— Да о чём бы я думал? — не выдержал Головлёв.

— Вот об этом...

— О чём?

— Даже не вздумай к Дианке ходить, деньги просить!

Головлёв казался очень удивлённым.

— Федя! Да я бы никогда... У женщины, которая меня так отшила? Ну, нет!

— Ты сейчас ищешь поводы, чтобы к ней вернуться, поговорить.

— И что? Занять денег — это повод для общения?

Кукурьев кивнул.

А мне казалось, что эти двое меня разыгрывают. Ведь были у них деньги. Ну, не прямо чтобы в карманах. Но достаточно было только руку протянуть. А они делают вид, что не знают об этом. Или, может, действительно, забыли?

— У вас есть деньги, — вмешался я в этот странный диалог.

— Что? — выпучил глаза Кукурьев. — Откуда им взяться?

— От жены, — сказал я. — Твоей.

Босс посмотрел на меня так, что могло показаться, будто у него перед самым носом громко хлопнули в ладоши. И тут случилось чудо — изнурённое его лицо словно бы стало наливаться жизнью, как аквариум водой. В этом лице вспыхнула надежда.

— Точно, — загорелся глазами Головлёв. — Федя, тебе же жена деньги телеграфом выслала!

— Мы спасены! — сухими губами прошелестел Кукурьев. — Едем на Чистые Пруды! На телеграф!

— Брать телефон и телеграф, — веселился Головлёв.

— Ай да Конь! Вспомнил, молодец! Едем!

А я думал — успею ли я на вокзал, на свидание? Рядом ли эти самые Чистые Пруды с Павелецким вокзалом?

***

Путь к метро... Я боялся, что и вовсе его не пройду. Невыносимой казалась мысль о том, чтобы карабкаться на гору, обходить отделение милиции. Но Головлёв повёл нас совсем в другую сторону.

Наверное, вступала в свои права весна, и на улице существенно потеплело. Возможно, началась весна.

Мы шли не к метро, а в совершенно противоположную сторону — через яму с магазинчиком, где я был должен 23 рубля, через массив уполовиненных пятиэтажек, через заросли какого-то леса вокруг оврага с очередной речкой-вонючкой. И вдруг мы оказались у перехода через зловещего вида проспект. Слева, на десять часов располагался промышленный корпус, но и жилые дома здесь тоже, вроде были, но поодаль.

— Димоха, куда ты ведёшь нас? — стонал Кукурьев.

— На «Академическую».

— Аааа! — застонал Кукурьев. — Это же стопиздоблядски далеко!

Я никогда не слышал, чтобы босс матерился так витиевато. Наверное, я многое о нём не знал.

— Уже недалеко, Федя! И опять же через ментов идти не надо.

— Вон там вытрезвитель! Я там был!

— Но прямо у ворот трезвяка очень редко кого ловят, — здраво объяснил Головлёв. — А вот у ворот мусарни — ещё как. На пять минут дольше, ничего страшного.

— На пятнадцать, — возразил Кукурьев.

— Ну, это ты загнул. На десять.

Что-то мне эта ситуация уже не нравилась. Я вообще-то скоро начну опаздывать на свидание.

Параллельным курсом мы миновали фабричный корпус, перешли трамвайные пути, миновали дверь с табличкой «Медицинский вытрезвитель». И прямо за ней, как по волшебству, окрестности преобразились. Стали благообразнее. Появились массивные сталинские дома из жёлтого кирпича. Оказывается, приличная Москва была совсем рядом с нашими трущобами и ларьками — всего-то за оврагом. Чем дальше мы тащили наши изнурённые боярышником тела, тем приличнее и даже помпезнее становилось вокруг.

Из кустов вдруг появилось хитрое азиатское лицо. Оно проступало на поверхности огромной монеты. Я был готов поклясться, что это — какой-то шао-линьский мудрец. Только в отличие от тех, которых показывают в фильмах, самый настоящий. Этот мудрец смотрел на меня, прищурившись, иронично. Блин, да он видел меня насквозь! Преисполненный почтения, я сложил ладони и поклонился ему.

— Конь, ты не вьетнамец случайно? — вывел меня из молитвенного экстаза Головлёв.

— Так похож? — удивился я.

— Нет. Но Хо Ши Мину кланяешься. Это же Хо Ши Мин — вьетнамский Ленин.

Мне стало слегка неловко. Всё-таки химическое похмелье непонятно от чего — коварная штука.

Сразу за мудрым стариком было уже и метро «Академическая». Головлёв однако заходить не спешил.

— Давайте покурим, — сказал он.

— Поехали получать деньги! — спешил Кукурьев.

И я было с ним совершенно согласен. Совсем скоро я начну опаздывать на свидание. А надо ведь успеть попить пива. Ведь мне, как автору идеи, оно совершенно точно полагалось. Без меня бы эти двое заживо сейчас разлагались бы в провонявшей всем дерьмом на свете берлоге. А так свежим, почти весенним воздухом подышали, лицами порозовели.

— Не так быстро, Фёдор, — покачал головой Головлёв. — Объясняю тонкости. Район тут — престижный. Менты на входе — вредные. Не такие похуисты, как у нас, на «Нагорной». А у нас с Конём рожи — побитые. И у тебя — не особо лучше. Поэтому ждём подходящей оказии и по моему сигналу прём вперёд, ни о чём не думая.

Минуты полторы мы курили, я начинал нервничать. И тут Головлёв бросил окурок в сугроб и сказал:

— Идём. Вот за ними.

Дима указывал на испуганных азиатов — двух молодых и одного пожилого. В некрасивых, уродливых куртках, тренировочных штанах и шапках-гондонах, как у провинциальной гопоты — эти люди, оказывается, служили нам прикрытием.

— Гастарбайтеры, — пояснил Головлёв. — В Москве про них говорят: «Понаехало тут». Абсолютно бесправны. Делают всю грязную работу.

Азиаты робко протиснулись через стеклянные двери.

— Стоим пока, — сказал Головлёв, глядя сквозь стекло дверей. — Теперь идём.

Как ни в чём не бывало, мы вошли. У турникетов менты хищно проверяли у гастарбайтеров документы. Один из серых недругов принялся нас (конкретно, даже меня) пристально разглядывать, но отвлечься от азиатов, видно, не мог. И мы беспрепятственно потащились вниз по лестнице.

Пассажиров в поезде было мало, и мы уселись на свободные места. Дерматиновое сиденье было таким мягким и удобным, особенно учитывая то, что я который день спал на полу, что я практически сразу провалился в сон.

И тут же меня растолкал Головлёв:

— Приехали, выходим!

— Станция «Тургеневская», переход на станцию «Чистые пруды», — объявил механический голос.

Кажется, я здесь был. Да, позавчера.

***

Чистые пруды мне понравились с первого взгляда. Там, где мы вышли, было множество ларьков. Они втиснулись в достаточно маленькое пристанционное пространство, как казино и пятизвёздочные отели в территорию микроскопического княжества Монако. Но чего здесь только не было: и манящая шаурма, и подозрительные беляши, и пиво, и курево, а вон в том ларьке, для особо желающих, и водка. Около ларьков перетаптывался умеренно весёлый народ.

Но этот парадиз был пока не для нас. Мы перешли дорогу и пошли вниз по улице — я поглядел на табличку — Мясницкая. И уже в самом скором времени пришли к старинному серому зданию.

— Здесь меня подождите, — распорядился Кукурьев, а сам нырнул в двери.

Мы с Головлёвым остались на улице. Москвичей на улице было много. Словно обрадовавшись теплу, они вышли гулять. Казалось, что вообще все. Их не пугали даже чудовищные сосульки, свисавшие с крыш. Кое-где на мостовой были следы их падения, ледяные осколки. Я поклялся себе, что так же разобью ледяное сердце чукотской принцессы, до встречи с которой оставалось...

— Дима, сколько времени? — спросил я.

— 11:38, — ответил Головлёв, посмотрев на панель мобильника.

...через двадцать две минуты. А ведь надо ещё и пива попить! Как я на свидание пойду, если чувствую себя, как дерьмо?

Время, как субстанция откровенно враждебная похмельным алкоголикам, принялось тянуться медленно, расслабленной, ленивой улиткой.

Целую вечность спустя из дверей телеграфа вылетел Кукурьев. Было 11:44.

— У нас полторы тысячи, братва! Срочно идём на джин-тоник!

Я уже понимал, что опаздываю. Но лучше профукать время не на сухую, чем в муках.

В ларьке Кукурьев широким жестом взял шесть поллитровых банок синего джин-тоника. Первую банку я выпил залпом. Благодатные мурашки побежали по телу. В голове прояснилось и даже что-то весело закружилось. Жизнь вновь стала прекрасна. Вторую банку я пил уже медленнее.

На Чистых прудах было хорошо. Под памятником Грибоедову тусовались грязные панки с гитарами, пили пиво, вызывающе ржали, плевались. Неподалёку по бульвару слонялись мутные типы с бегающими глазками. Спроси такого: «Есть чо?» — и у него непременно найдётся по сходной цене. Хихикали девочки в коротких юбках. Не исключено, что проститутки. Кто-то неподалёку терзал гитару, ещё кто-то верещал дурным голосом. Отличным местом оказались эти Чистые Пруды. Очень сильно напоминали краснодарский Арбат, улицу Чапаева.

Не без сожаления я допил вторую банку.

— Я на вокзал, на свидание, — сказал я. — Поехали со мной, там и билеты возьмёте.

Но Кукурьев ехать не хотел. По его словам, тут в двух шагах были три вокзала. Вот он прямо на Ленинградском и возьмёт. Жена — молодец, прислала ему на купе, а он-то, Кукурьев, плацкартное место возьмёт.

Ну, ладно. Встретимся на Нагорной. Я помчался в метро. Было уже пять минут первого.

Едва я прошёл за костыли турникета, как мне навстречу шагнул до того незаметный, словно со стеной слившийся, мент.

— Добрый день! Ваши документики.

Как же, блин, некстати!