Автобиография из собственных текстов

Евгения ЕМЕЛЬЯНОВА

"Ну вот, работаю в издательстве "Мектеп", по-русски - "Школа".

Директор - хороший, грамотный человек. По виду - симпатичный добрый бай, обращается с работниками по-отечески, хотя сам лет пятилесяти с хвостиком. Я казахов отчасти понимаю. Они так и любят переходить из одних отцовских рук в другие: всю жизнь, до самой смерти. Ну что поделаешь, незрелый, несамостоятельный народ.

Определили в русскую редакцию. Редакторов много, но сидят в кабинетах по два человека. Условия для работы близки к идеальным. Со мной в комнате редактор Мадина, казашка с очень хорошим русским языком - подвижная, худенькая, мать троих детей. С ней сразу хороший контакт: улыбки, спокойное сосуществование. Каждый день ее дети-школьники приходят навестить маму, особенно старший сын лет тринадцати.

Двери в кабинетах никто не закрывает, редакторский народ снует туда-сюда: к завредакцией, к замдиректора, к главному редактору, в машбюро, в туалет, кто курит - в курилку. Бегала-бегала по работе, захожу в свой кабинет - моей сумки нет, которая на стуле висела. А у меня сумка старая-перестарая, куплена, когда я очень много зарабатывала еще в Минлегпроме: импортная, коричневая, блестящая и под крокодилову кожу. А внутри - подкладка аж стерлась в одном месте, до того сумка старая, а на новую пока денег нет.В сумке - деньги, ключи от дома, косметика, всякий женский шурум-бурум.

Я кинулась к завредакцией Светлане - говорю: так и так, сумки нет. Она меня под руку берет, выводит на улицу и спрашивает:

- Сегодня к Мадине сын приходил?

- Приходил, - говорю, - я с ним в дверях встретилась.

- Извини, не успели предупредить. Мы все знаем, что это Мадина, но ее никто никогда за руку не ловил, и мы думаем, что она прячет украденное под рубашкой у старшего сына.

Я чуть в обморок не упала.

- Зачем же вы меня с ней посадили?

- А что делать? - отвечает Светлана. - Пока другого места нет, а с ней никто больше в комнате не хочет сидеть.

В общем, я нашила себе в платьях внутренних карманов для ключей и денег и при первом удобном случае переехала в другой кабинет.

Так мало того, мне еще и неудобно перед Мадиной было, когда наши глаза встречались: она же знала, что я ходила на работу с сумкой, в которой подкладка была дырявая.

* * *

А тем временем в сельхозполях вокруг Алма-Аты поспели ранние овощи.

Казалось бы, какое дело редактору вузовских учебников до сельхозработ? - Да самое прямое! И каждый алмаатинец знает это, испытав на собственной шкурке, начиная со старших классов школы и до пенсионного возраста на производстве. На сельхозработы служащие ездить были обязаны и принуждались к этому жестко.

- Завтра закрываем редакцию и едем собирать сладкий перец, - объявила накануне дирекция издательства "Мектеп".

- Я не могу, - сказала я. - Мне недавно родинку с носа снимали и облучали от раковых клеток. Врачи строго-настрого запретили пребывание на солнце.

- Ничего не знаю, - сказали в дирекции. - Или справку от врача, или увольнение за невыход на работу.

Дирекцию тоже можно понять: им КПСС разнарядку по райкомам рассылает, попробуй ослушаться и не прислать в совхоз 50 голов сотрудников. Я пошла к своему участковому врачу в поликлинику, и она, пряча глаза, сказала:

- Никаких справок! Нам запретили их давать. Попробуйте договориться с руководством по-хорошему.

Короче, мне надо или ехать перцы собирать, или быть уволенной по статье. А я только полгода как работаю, только в коллектив втянулась.

- Ну и черт с вами! - подумала я. - Отработаю как-нибудь. Что теперь делать?

Я и сама от забитого и бесправного казахстанского  народца не сильно отличалась. Прав своих мы не знали, в суды обращаться не приучены. Запуганы и зашуганы до предела были.

Поехали на специально выделенном автобусе в алма-атинский пригород, прямо на поле бескрайнее, засаженное низкими кустиками, на которых уже поспел зеленый сладкий перец. Жара с утра ужасная, тени никакой нет, кроме как от нашего автобуса, в воздухе раскаленное марево.

В общем, через три часа работы я упала прямо между грядок. Девушки наши помогли мне дойти до автобуса и уложили на траву в его тени. Лежала я на траве еще до 5 часов, почти без памяти, изредка пила воду. Остальной коллектив работал, иногда подходили, выражали сочувствие.

В семнадцать ноль-ноль сели в раскаленный автобус, поехали в город. Дома голова страшно болела, промучилась до утра. Утром посмотрела в зеркало и увидела, что мое красивое личико перекосило: воспаление и паралич лицевого нерва.

Если бы я была пограмотней или хотя бы постервозней, - могла бы отсудить у "Мектепа" миллионы. Да если бы еще страна была нормальная. Дирекция жутко перепугалась, но затаилась. Понадеялись, что пронесет.

Мама, фронтовичка-пенсионерка, отвела меня в свою поликлинику для фронтовиков и договорилась с врачом, что та будет лечить меня за деньги. Стала я лечиться за  счет маминой хорошей пенсии в платной клинике у врача-иглотерапевта. Женщина-врач проводила сеансы каждый день, больше месяца.

Постепенно личико вернулось в свою норму, но все-таки, когда я хохочу, - а я люблю громко посмеяться, -  видно, что левый глаз щурится больше, чем правый.

Я не стала ни жаловаться на дирекцию, ни судиться с ними. Время было не такое. В Советском Казахстане простому работяге никогда не добиться было ни справедливости, ни компенсации, хоть ты убей его на месте."

Рассказ "КАК ЭТО БЫЛО". ( Продолжение следует )