Мой друг Гашеный (глава 1)

В качестве предисловия.

Приближаясь к сорокалетнему рубежу жизни, я, как немногие достигшие определенных высот примерно во всех областях всего, пытаюсь осмыслить  пройденный путь. Я смотрю на себя сегодняшнего - красивого, молодого, породистого  мужчину - и испытываю гордость за себя и свои деяния.
Я успешен и богат. За мои рукописи бьются издательства половины мира. Мои книги ежегодно выпускают миллионными тиражами. Минимум 284 рецензии написали на мои творения ведущие рецензенты Ямало-Ненецкого АО и штатов Калифорния и Филадельфия. Что можно ещё желать? Ничего.
О чем я ещё могу молить бога? Ни о чем.
Что я могу дать Миру? Оставим этот вопрос открытым ....
Сегодня я ни о чем не прошу. Я только произношу слова благодарности тем, кто был опорой и поддержкой все долгие годы моего становления.
По возможности, я хочу отметить в своих трудах каждого, кто был со мной рядом в разные минуты моей жизни.
Итак, друзья и подруги, эту Рукопись я посвящаю вам ....

Глава 1.
Тайна жеребца.

Сколько знаю Гашеного, он всегда был полным неадекватом.
И в школе, и в универе, и на наших первых непостоянных работах, где мы пытались заработать хоть какое-то бабло, чтобы было на что жрать, оплачивать квартиру, бухать и трахать баб.
Гашеный вылезал с самыми тупыми идеями и предложениями, неизменно бывал посылаем на хрен поначалу, но продавливал, увещевал уговаривал... И вот мы, компания случайно собранных лошков, идём, нихрена не веря ни в себя, ни в Гашеного, на дело, и дело обязательно выстреливает.
По-своему, конечно.
Потому что все дела Гашеного всегда касались, как мне всегда виделось, только желудка и члена.
Гашеный, по-моему, родился, чтобы все сожрать или оттрахать и потом спокойно умереть.
Я много думал, в какой момент мы с ним стали именно друзьями.
Наверно, это случилось тогда, когда школьниками попали летом в один загородный лагерь. И в одну спальню для мальчиков.
Изначально мы просто дружили вчетвером — по количеству человек в спальне лагеря. Как попали — так и подружились.
Выбирать было особо нечего: нам было по четырнадцать лет, и общего у нас было то, что мы дрочили.
Практически в любой удобный момент.
Каждый вечер, собравшись после линейки в спальне, мы тихо рассказывали друг другу, кто какую девчонку схватил за жопу или сиську. Рассказывали в красках. Недостаток фактов нивелировали, как могли, жаром повествования. Потом, разогревшись представлениями и обсуждениями, полночи молча наяривали под одеялом. С утра, опухшие от бессонницы, полушепотом хвастались, кто сколько раз смог за ночь.
Вы, конечно, скажете, что мы ботаны и неудачники, потому что предпочли гонять лысого вместо того, чтобы пытаться закадрить реальных живых девчонок в нашем лагере. Но тут дело в том, что все мы проигрывали на этапе ухаживания. Нам хотелось уронить и трахать, а не держаться за руки и робко сосаться по углам. Переход от целомудренных поглаживаний к настоящей половой ебле казался таким невозможно длинным, что мы даже не рисковали вставать на этот ненадежный путь. Подобно лихим кочевникам, мы действовали набегами, поверхностными ощущениями: полапал, ущипнул — в укрытие — осмыслять полученные впечатления с помощью родной ладони.
Пододеяльники на наших кроватях стояли колом. Когда я ложился на постель, белье на ней хрустело, как первый снежок. Вожатая Юлька — красивая крепкая девушка с сисочками, как крепкие мячики, и плотной выпуклой жопкой — не могла заходить в нашу спальню. Чувствовала, какое напряжение входит вместе с ней в нашу подростково-тестостероновую берлогу. Но на территории лагеря спастись она от нас не могла. Я, например, по возможности, влезал во все лагерные игры, если в них участвовала Юлька. 
Крепкая, загорелая, манкая. Слегка подкачанная — вся сама как мячик — она активно бегала, организовывая всякие «Веселые старты». Я носился следом, помогая. Там под попу подсадить, тут случайно схватить за руку в азарте... Чтобы вечером — ерзая на полной мошонке, сладострастно обсуждать эти прикосновения, неизменно выставляя себя крутым мачо: «Ну, я ее, короче, вот так схватил. Она, канеш, в полной шоке такая, типа...»
А потом, в ночи, представлять, как нагнешь эту Юльку, задерешь юбку, отодвинешь трусики, вставишь ей сразу глубоко — и пошёооол жахать под ее стоны и охи...
На самом деле, до жаханья даже в фантазиях доходило редко, потому что кончал я обычно в момент, когда мысленно наклонял Юльку, пристроившись сзади. Стоило мне представить ее круглую мясистую плотную попку у своего члена, как я моментально залповал в ладошку (это Гашеный придумал: «залповать» — выдать залп — вместо «кончить») под почти негнущимся пододеяльником, и соленые брызги спермы оседали на мой живот...
...Да, пробовал я на вкус, пробовал, отстаньте.
Ни разу даже мысленно я Юльке не вставил.
Но никому об этом не говорил, конечно.
А Гашеный обо всем таком говорил спокойно:
— Хрен знает, я, по-моему, готов залповать, когда просто бабу вижу, — откровенничал он. — Вчера шел отлить — техническая полы мыла. Как нагнулась... Жопу вот так отклячила, — Гашеный радует нас театральной постановкой, изображая позу уборщицы. — И у меня прямо ширинку чуть не разорвало. Я в сортире полчаса потом проторчал — хуй стоял, как штопор. Я в кабинке дёргал-дергал... Ни поссать — ни кончить...
Гашеный вообще, по-моему, мог спокойно рассуждать обо всем, о чем даже мы, извращённые в теории секса дрочеры, молчали. Например, обо всех этих наименованиях.
— Слушай, — докопался до меня Гашеный, пока мы обсыхали на солнце, искупавшись в деревенской речке. — Ты все-таки как свой называешь? Тупо член?
— Ну... Хуй ещё, — неохотно ответил я. Я не любил эти разговоры. Мы, в общем-то, использовали достаточно стандартный набор слов: хуй, член — про свои, писька, пизда — про девчоночьи (Сыч, один из нашей четверки, иногда говорил «щелка». Забегая вперёд: он так и остался девственником). Остальное — жопа, титьки, сиськи, буфера. Для обмена информацией этого было достаточно.
Нам, но не Гашеному.
— Я просто думаю, как вообще лучше. И с женщиной (так, блть, и сказал — с женщиной! Как будто он на литературном, блть, сайте!) вот как лучше говорить? Во время секса все равно же разговаривают. И в кино, и в порнухе. «Возьми в рот мой член»? Так?
Меня позабавил тот факт, что он искренне и всерьез представлял себя с женщиной и даже рассчитывал на отсос.
Для понимания: Гашеный — толстоватый, невысокий четырнадцатилетний дрочер с вечно грязной башкой и бабьей жопой. Больше похож на какого-то персонажа из мультика. Типа Винни-Пуха, короче. С ним девчонки-то на вечерней дискотеке не очень танцевали. Брал он только разговорами. Пиздит-пиздит, машет руками, даже стихи, я слышал, как-то сочинял — вот, вроде, какая-то уже талию под его потные ладошки подставила, топчутся в «медляке».
Ну, и такой фёфел реально фантазировал, как он кому-то говорит: «Возьми мой член в рот».
И даже, получается, задумывался над уместностью фразы.
— Ничо не говори, — ответил я ему лениво. — Просто бери ее и еби. А хочешь, чтобы сосала — наклоняй голову, засовывай ей хуй в рот — и так еби.
Гашеный задумался и замолчал. Я задремал, воспользовавшись паузой.
— Слушай, у меня есть одна идейка на сегодня, — вдруг сказал Гашеный.
Почему-то я подумал, что это опять будет связано с его сексуальными фантазиями, но я не угадал.
— Сегодня шесть человек на соревнования в город уехали. С утра. Вернутся завтра, а жрачку на них закупили — Петровна (воспитательница) с утра гундела на смену, что нужно было заранее предупреждать. Пропадет, наверно, хавчик.
Тут я Гашеного понимал, как никто. На свежем воздухе с купанием, «Весёлыми стартами» и вечной дрочкой есть хотелось постоянно. Вечером, после второго ужина, мы даже забирали оставшийся на подносах хлеб и сжирали его.
— Сама же Петровна с Васькой ночью сядут бухать и заодно сожрут, — ответил я. Такое вполне могло быть. Все знали, что воспиталки со скуки вечером пьянствовали красненьким в вожатской. Могли и ужины прихватить на закуску.
— Ну, может и не сожрут. Там йогурты, яблоки. Все, что на вечерний ужин. Ночью пойдем на кухню, спиздим, — предложил Гашеный.
— Нунах, — ответил я. — Еще влипать из-за такой херни.
— Или можем просто попросить нам отдать, — беспечно подкинул Гашеный второй вариант.
— Ага, пять раз отдадут.
— А мы, например, предложим им какую-то услугу.
— Ну, какую, например?
— Например, можем их удовлетворить. Как женщин.
Ну, поняли теперь, почему Гашеный — неадекват? «Удовлетворить как женщин!»
Я сел.
Кто психически нормальный мог бы вот до такого додуматься и на полном серьезе вывести?
— Ещё чего интересного расскажешь? — спросил его я. Любой бы понял, что я, на самом деле, ничего больше слушать не хочу. 
Но не Гашеный.
— Послушай, — зашептал он, решив, что мне и правда интересен весь этот бред. — Петровна и Васька — они же вообще женщины — шик! (Женщины — шик, блть!). Они же совсем молодые, красивые... Петровне, знаешь, двадцать семь! Ты вот отстраненно на нее когда-нибудь смотрел? Как на девушку, а не как на воспиталку? Ну, так-то, она совсем вся такая... Нормальная! Гибкая! Без морщин! Просто она воспиталка, но если на это не смотреть...
— Да нахрен надо, — возмутился я, когда окончательно понял, что он это все реально и всерьез. — Ты больной? Во-первых, кто тебе даст, во-вторых, иди сам свои услуги оказывай. Дурак что ли?
Гашеный замолчал, но видно было, что не обиделся. Я лег назад и с деланным равнодушием прикрыл глаза. Постарался вызвать в памяти образ Юльки.
— Я тебе честно скажу, я Ваську очень хочу, — вдруг с отчаянием сказал Гашеный.
Вот так охуеть.
Я опять сел.
Для понимания: Васька — или Татьяна Васильевна — наш воспитатель. Лет тридцати, разведена. Рост полтора метра. В ширину примерно также. Титьки — две дыни-колхозницы, жопа — реальные два арбуза. Центнер сельхозпродукции! И это и есть предел мечтаний Гашеного???
Мне стало его как-то жаль даже.
— Гашик, ты толстух что ли любишь? — спросил я с участием. — Ладно, ну... Она ж жиробас. Ты извращенец что ли?
Гашеный задумчиво смотрел на воду и молчал.
— Гашик, — вкрадчиво начал я, кое о чем догадавшись. — Слушай, а когда ты про это «Возьми мой член в рот» думал, ты Ваську представлял?
Я тогда рассчитывал, что он разозлится, пошлет меня, даже толкнет. Закроет навсегда эту тему и отвяжется от меня. А я — честное слово — даже не припомню ему всю эту историю, лишь бы опять не услышать о том, что Гашеный мечтает спать с жирной Васькой!
— Знаешь, — вдруг неожиданно спокойно и серьезно сказал он. — Я, наверно, всех хочу. Мне все по-своему нравятся. Я понимаю, что у тебя не так. Ты Юльку любишь. Видно же, как ты за ней ходишь. Рассказываешь вечерами только о ней. Дрочишь, получается, тоже. А мне — дай сейчас любую — я бы любой вставил. Но Ваську все равно хочется больше всех.
Я молчал, переваривая откровенность Гашеного. Даже про Юльку спорить не стал. Любовь не любовь, но дрочил я и правда только на нее.
Мне стало неловко, что Гашеный так мне открылся. В ответ вроде бы тоже нужна какая-то откровенность, которая сравняла бы счёт. Но что я мог такого рассказать Гашеному? 
У меня не было тайны, которой я бы мог вот так поделиться.
Поэтому я просто сел рядом с ним и немного помолчал. Понимаете, я не знал, как его поддержать. Хотеть толстую тётку, к тому же воспиталку — ну, это, наверно, нужно быть очень несчастным человеком. А самое главное — вот так открыться — полностью, нараспашку, такому же долбанутому дрочеру, который мог запросто раззвонить об этом на весь свет и сделать Гашеного объектом самых низких издевательств? Короче, я был под большим впечатлением.
Наверно, именно тогда во мне и проснулось какое-то человеческое отношение к Гашеному.
Я ещё немного помолчал и сказал:
— Знаешь, ты прав. Надо эту жратву из кухни забрать вечером. По большому счету, мы на нее имеем точно такое же право, как и Петровна с Васькой.
Гашеный оживился, посмотрел на меня с благодарностью: понял, что я оценил его открытость.
— Крутяк, тогда зову Ушлого и Сыча, нужен план!
Он вскочил, довольный и счастливый фёфел, и пошел за нашими дружками-соседями по спальне.
Я смотрел на его удаляющуюся бабью задницу и с облегчением думал о том, что не поддался на провокацию и не рассказал свою самую большую тайну.
Тайну о жеребце.
«Жеребец», — вот как я называю свой член в своих фантазиях о Юльке. Чтобы вы имели полное представление, и мы не возвращались более к этому вопросу, по моему внутреннему сценарию это должно выглядеть так:
Юлька подходит ко мне. Вся несмелая такая, но очень нежная. Смотрит исподлобья, поправляет свои длинные, до попы, волосы. Улыбка лёгкая, соблазняющая. Под маечкой нет лифчика. Ее тугие сисочки натягивают белую трикотажную ткань. Соски торчат в разные стороны огромными бусинами.
Она прижимается к моей груди, целует меня в губы, томно произносит: «Трахни меня скорее, Женёк, я вся теку»; медленно, обтираясь об меня бедром, поворачивается ко мне своей круглой мясистой попкой. Наклоняется, выгибая спинку.
Я провожу рукой по ее спине, поднимаю короткую теннисную юбочку, легонько хлопаю по ее пружинистой ягодичке. Задыхаясь от страсти, рычу:
— Девочка моя... Сладкая... Сейчас я покатаю тебя на своем жеребце!
Отодвигаю в сторону узкую полосочку трусов, вставляю член в ее влажную киску и начинаю жарить. Под приличествующие моменту стоны и ахи, естественно. Потом, через час (по воображенческому времени) мокрая измочаленная Юлька кричит: «Женёк, ты сводишь меня с ума! Я кончаю!», и я, резко ускорившись, ещё несколько раз дергаюсь туда-сюда и кончаю огромным залпом на ее спину. Потом мы в полном изнеможении падаем на медвежью шкуру, расстеленную на полу, и, сладко обнявшись, засыпаем...

...«Вы прослушали полную версию радиоспектакля».
Ну?
Понятно, почему я не стал раскрываться перед Гашеным?
Да, понимаю, сейчас, наверно, последует вопрос, где же я набрался всех этих прелестей.
Ну, тут просто: мамины любовные романы. И домашний арест прошлым летом, когда я с пацанами покурил, а родители учуяли.
Я вообще одну книжку из любопытства открыл от нехер делать. Произвольно. Посередине. А там что-то типа «Белокурая бестия, сорвав с себя тонкую сорочку, металась по кровати, кусая губы и рыча: «Ну же, покатай меня на своем жеребце!»... Я с этого момента потом за час до конца дочитал. Покатал он ее там неплохо, в общем, вопросов нет. Я потом и другие романчики втихаря освоил, пока родоки на работе были.
Там тоже все катались.
Оттуда у меня все это и идёт.
И вроде — ну, хрен с ним, в мечтах — оно у всех, наверно, как-то своеобразно звучит. Попалось бы первым что-то другое — ну, другое бы наверняка запомнилось и приклеилось. Просто я же все-таки был не прожженной студенткой 4 курса журфака МГУ, а пацаном. Я впечатлился этим сраным жеребцом — и всё. И теперь это определение всегда идёт со мной.
То есть, вы там подо мной можете что угодно говорить и представлять. В ваших реалиях я, может, страстно беру вас, алчно накидываюсь, массирую стенки влагалища графитовым стержнем...
В моей же голове — извините — я катаю вас на своем жеребце.
Вот такая херня, ребят и девчат...

Сейчас я понимаю, что вы хотели бы всё-таки узнать, как мы с Гашеным и ребятами сходили на дело - это я обещал прямо в самом начале. Но я вспомнил сейчас про жеребца, и меня накрыло ностальгией .... А одной рукой печатать неудобно ....
Поэтому ....
Конец первой главы.
Продолжение следует.