Девятое мая с мамой

Евгения Емельянова

ДЕВЯТОЕ МАЯ С МАМОЙ

 

Мои покойные родители были фронтовики и дошли до Берлина. 

Я вспоминаю, как каждого 9 мая мама выключала радио и телевизор и говорила мне: " Не слушай их. Это просто день отдыха, и мы будем отдыхать". Очень рано мои родители поняли, что власть использует их для своих шкурных целей, и отказывались получать "юбилейные" медали в военкомате.

Военком слал и слал повестки с требованием прийти на вручение, а мама, повертев бумажки в руках, выбрасывала их со словами:

- Ну кому нужны их железяки!

Наконец, военком присылал двух-трёх человек - комиссию - маме на квартиру, и под роспись ей  прямо в прихожей вручали очередную юбилейную награду.

Родители считали, что дело сделано, фашизм побежден, а то, что коммуняки горазды языком трепать, так мои родители им в этом не помощники.

А еще мы с мамой ехали в этот день на её работу - расположенный в горной местности недалеко от города  военный санаторий, где она работала "дежурной". Работала потому, что и без работы сидеть на пенсии не могла, и потому, что это был дополнительный приработок, который она тратила на моего сына-студента, своего внука.

Должность называлась "дежурная", но на самом деле надо было и убрать свой участок в огромном, похожем на корабль - белоснежный лайнер, двухэтажном особняке для высших воинских чинов.

Мама специально просила назначить её на 9 мая, потому что, по её словам, это все равно был "пустой день для работы", а денежная ставка вдвое больше.

Санаторий утопал в роскошных, цветущих в это время года яблоневых садах, возле дома специальные садовники разбивали клумбы с красивейшими огромными розами. Солдатики косили косами траву. Специальные служители кормили и ухаживали за немногочисленными животными в специальном маленьком зоопарке, чтобы высокие военные гости смогли погулять возле гостиницы и развлечься. Еще дальше был расположен бассейн с  вышками, а еще дальше - общевойсковой санаторий.

Внутри длинный, похожий на океанский лайнер, дом был устлан коврами, уставлен югославскими и немецкими мебельными гарнитурами, увешан шёлковыми арабскими тканями.  Сплошные огромные стёкла-окна выходили на длинный  и широкий балкон, опоясывающий дом вкруговую.

Весь первый и второй этаж был разбит на номера на двоих, небедные и по нынешнему времени, а тогда для советского человека - просто немыслимо роскошные. На обоих этажах - дюжина номеров.

Всё правое крыло здания-корабля предназначалось для приема самых высоких военных чинов на уровне государства. Там останавливались только москвичи. Там располагался номер-люкс. Там жил Язов, когда приезжал.

БОльшую часть года здание пустовало, что не отменяло ежедневной тщательнейшей уборки его "дежурными". В любой момент мог нагрянуть начмед - начальник медицинской части -  и провести белоснежным платочком по подоконнику или под деревянной кроватью. Что было бы, если бы он нашел пыль, мама не знала, так как персонал дорожил своим местом и работал на совесть. Тем более, что после суточного дежурства иди и отдыхай дома трое суток.

Весь день и ночь 9 мая мы с мамой были в здании одни. Я представляла, что я, такая молодая и красивая, имею свой большой дом, богатый и благоустроенный, или что этот дом - мамин, а я просто приехала поздравить её с Днем Победы.

Для начала мы с мамой шли на кухню номер 1 - для простых смертных. Ибо кухня номер 2 , которую использовали для обитателей номера-люкса, была всегда под замком, ключ от которого, впрочем, у мамы и находился.

На кухне ставили чай и потом пили его в холле гостиницы, сидя в креслах и глядя сквозь стеклянные стены на расцветающую природу.

- Возьми конфеток, - говорила мама. - Это девчонки-сменщицы оставили, но у нас всё общее. Я им варенье и мёд принесла.

Потом она вручала мне необычайной белизны спецодежду - халатик, который преображал меня, будто в медсестру, и мы шли работать: мыть высоченные, от пола до потолка, окна, пылесосить бесконечные коридоры ковров или пропалывать розы.

После двенадцати всякая работа прекращалась. Открывали широкие прозрачные двери холла, впускали в помещение ароматы трав и щебет птиц и шли на грибную охоту тут же, сразу за крыльцом.

Грибов было видимо-невидимо. Я и до сих пор не знаю, как они зовутся: маленькие, с пятачок, и на тонкой, как у одуванчика, ножке.

Скоро набирали большую миску и жарили на кухне с лучком. Вот тебе и праздничный обед!

Ни я, ни мама водку не пили, вина хорошего тоже в их шкафчиках не было, но иногда она спохватывалась:

- Ты, может, выпить хочешь ради праздничка?

Я смеялась:

- Да ладно, мам, ты же знаешь!

Но она также и знала, что от великовозрастной дочки сюрприз можно получить в любой момент, поэтому всегда всё уточняла.

После работы и вкусной еды меня морило в сон. Иногда мы стелили одеяло на ближней полянке, окружённой цветущими черешнями и сливами, и я уютно устраивалась там на принесенной заботливо мамой подушке.

Так глубоко и сладко после обеда можно спать только в молодости и - при живой маме.

Часа через два я просыпалась и никак не обнаруживала себя, лежала с полуприкрытыми глазами, смотрела на маму, сторожившую мой сон, сидевшую на скамейке между открытой дверью холла, чтобы телефон слышать, и роскошной клумбой с розами.

Она сидела в белом халатике, аккуратно причесанная - читала центральные газеты. Скорее всего, материалы первого съезда народных депутатов и все последующие перипетии. У нас с ней был только один острый момент в то время, только одно несогласие: она приветствовала Борьку Ельцина, рвавшегося в ту пору к власти, и хотела верить в него, а я уже тогда видела, что это безнравственный хмырь и пьяница, и ничего хорошего стране от него не будет. Да ладно, дело прошлое.

Я лежала, смотрела на маму, на её очки, которые делали мамины фиалковые глаза большими и беззащитными, и думала, что должна запомнить её именно такой: мудрой, красивой, ещё сильной. В это самое лучшее у нас с нею время.

После отдыха я переодевалась из халатика в своё голубое цветастое платье с летящими юбкой и рукавами и, как будто я отдыхающая, спускалась на территорию общевойскового санатория. Офицерьё неумело приставало, но держалось на расстоянии. После сна лицо у меня делалось прозрачным и светящимся, я нравилась сама себе и веселилась от аттракциона неприступной красавицы.

Мама встречала меня свежезаваренным чаем, спрашивала о санаторских впечатлениях.

- Какие всё-таки дундуки эти военные, - делилась я. - Даже разговаривать хорошо не умеют!

Сама-то я имела в виду совсем определённого полковника, который разговаривал даже слишком хорошо! Любого мог уговорить.

Мама, может, и догадывалась, но разговор переводила на другое:

- В мою молодость офицеры были не такие. Когда мы перед самой войной с девчонками ходили на вечера в Ленинградское нахимовское, то танцевали с ними "па де катр" и "па де грасс"!

И она, взяв меня за руку, предлагала научить основным движениям. Я отбивалась со смехом.

Иногда, возвратившись с прогулки, я заставала у мамы гостей и, следуя нашим с ней договорённостям, не спешила себя обозначать. Вряд ли маминым начальникам понравилось бы моё круглосуточное присутствие на этом режимном, вероятно, объекте.

Однажды, подойдя к клумбе, я увидела свою маму в компании ни много ни мало министра обороны СССР и его жены, очень мило беседующими. Я изобразила из себя скучающую дамочку из отдыхающих здесь многочисленных жен офицеров, с отвлеченным видом понюхала розы и прошествовала к клеткам с павлинами.

Позже уже мама рассказывала об этой встрече, что знала супругу маршала и учила её сына русскому языку и литературе еще до того, как та с маршалом познакомилась.

- Она хорошая, - говорила мама. - И у нее была очень непростая жизнь.

Высокие гости остановились в этот раз в другом месте, а сюда заехали по дороге, за какой-то мелочью. Ну, заодно и поздоровались.

К их отъезду я уже успевала обойти весь маленький санаторский зоопарк-зоосад и в деталях рассмотреть нескольких ободранных горных баранов и горных же козлов с витыми рогами, небольшого и боязливого молодого волка и начавшую линять грязно-рыжую лису. Появились и новые экспонаты:  скромная курочка и ярко раскрашенный петушок фазана, которых в окрестных травяных зарослях водилось в превеликом множестве. Но главной ценностью, конечно же, были яркие сине-зеленые павлины, оглашающие по утрам и вечерам территорию резкими криками.

До ранних горных сумерек мы с мамой сидели на скамейке перед розарием и дышали благоухающими цветами, которые к вечеру источали просто-таки одуряющий запах. А еще за клумбой теснились заросли сирени, и молодое персиковое дерево пробовало выпустить цвет.

Потом делали внешний круговой обход дома-лайнера, проверяли потаённые двери и замки, следили, всё ли в порядке.

Наконец, закрывали стеклянные двойные двери на ночь - на все запоры и засовы.

Теперь предстояло самое интересное - обойти дом снизу доверху  внутри. Для меня это была увлекательная экскурсия.

Начинали обычно с кухонного блока номер 2 и с примыкающего к нему банкетного зала.

По маминым рассказам, банкеты в доме проводились регулярно: при наличии жильцов и по большим государственным праздникам. Для проведения банкета вызывалась специальная бригада поваров и официанток, которых мама недолюбливала по причине вольности нравов.

Однажды к ней в дежурную комнату ночью ломился даже какой-то нажравшийся полковник, приняв, очевидно, за официантку. Мама открыла ему и отчитала в лучших традициях классной руководительницы. Наутро, рассказывала она, полковник не знал, куда глаза от стыда девать, и вскоре съехал. Насчет глаз я сильно сомневаюсь, но отпор он получил, какой надо. Обостренное чувство собственного достоинства, воспитанное мамой, и сейчас иногда приводит в ступор моих американских родственников.

Из банкетного зала по крутой винтовой, устланной красной ковровой дорожкой лестнице поднимались в номер-люкс, состоящий  из двух огромных комнат: гостиной и спальни. Дверь в дверь с генеральским люксом расположилась адъютантская - как отдельная маленькая квартирка. Больше в этом крыле никто не помещался, вся челядь паслась в другом конце здания.

Мы медленно, номер за номером, обходили оба этажа, проверяли запоры на окнах и балконных дверях, мама рассказывала, какие новые мебельные гарнитуры и ткани на шторы недавно получены, что заменили и что поменяют в ближайшее время. Ни одной не новой вещи в номерах не было, и всё было наивысшего качества. Особенно меня впечатляло обилие в сервантах бокалов, рюмок и фужеров. Проживающая здесь публика явно не была поклонницей сухого закона.

Наконец, добирались до святая святых здания - узла связи, закрытого на замок. Но внутрь я, конечно, заглянула. Комната казалась тесной от обилия всевозможных связок кабелей и проводов, открытых гнёзд соединения и закрытых щитками, многих других причиндалов, ни названием, ни предназначением  мне не ясных, да и не интересных.

Я только поняла, что для доступа к ним нужен какой-то особенный допуск. Но у мамы, получившей допуск самый главный - на войне родину защищать, - все остальные допуски, конечно же, имелись.

Тем временем совсем стемнело, и первый залп праздничного салюта застал нас врасплох. Мы вышли на балкон второго этажа и увидели, что с ближайшей высокой горы, недалеко от другого, гражданского, санатория,  после орудийного залпа вырос букет разноцветных огней. Пока ракеты с шипением гасли и опадали, с противоположной стороны, над Алма-Атой, в долине, тоже бухнуло и тоже расцвели четыре букета.

Мы стояли с мамой, приобнявшись, и любовались фейерверком, и я почему-то не связывала воедино -  маму, салют, окончание войны и нашу мирную, спокойную, хорошую жизнь.

 

Рассказ вошёл составной частью в повесть МЗА-АК.