Отче наш... (окончание)

Путь к родственникам Артура шёл через лес по тропе, отходившей в сторону от дороги всего в каких-то трёх сотнях метрах от лагеря. Лес встретил мальчиков пронзительной зеленью, птичьим гомоном, жужжанием насекомых и свежим пахучим ветерком. Идти, задевая ногами пушистые кусты папоротника, под пробивающимися сквозь листья солнечными бликами было приятно до восторга. Василий вдруг понял, чем отличались чувства здесь, в лесу, от того, что он испытывал в лагере: там была несвобода, необходимость поступать так, как решил кто-то, а здесь их окружала свобода, от которой кружилась голова. И вдруг это ощущение резко оборвалось. Как пуговица на рубашке, повисшая на единственной тонкой нити. Они сделали какой-то лишний шаг и оказались в тонкой серой дымке, отсекавшей мир впереди от радости за спиной. Их встретили согнувшиеся, как под непомерной тяжестью, деревья с неестественно вывернутыми стволами и ветвями, как будто тянувшимися в стороны пальцами, папоротник стал редким, на тонких коричневых черенках болтались, склоняясь к земле его вялые листья. Замолчали птицы и насекомые. Сама земля под ногами утратила многоцветие и упругость и стала серой, испускающей у них под ногами тусклые облачка пепельной пыли.

— Уже недалеко, — подбодрил Васю Артур. — Там, за склоном.

И они прошли вперёд, спустились по этому странному, будто когда-то давно выжженному склону и увидели крупное квадратное бревенчатое строение, смотревшее на них чёрными, словно выкрашенными в чёрный цвет стёклами окон. Метрах в пятнадцати от дома стоял колодезный сруб, а за ним вздымался к небу прекрасный могучий дуб, весь в резных ярких листьях. Других строений не было: ни домов, ни сараев, ни гаражей, ни заборов вокруг. Кроме дуба, не было и деревьев. Дом же казался одиноким и давно покинутым. Артур двинулся вперёд, а Василий шёл следом и чувствовал, что каждый шаг требует от него внутреннего усилия, что он внутри напрягся натянутой струной. Он преодолевал желание повернуться и убежать назад, в весёлую часть леса.

Около дома никого не было, они сели на ступеньки крыльца, и Вася стал вслушиваться в пронзительную, нереальную тишину, и не мог услышать даже шёпота ветерка. Здесь ничего не двигалось, не шевелилось, не было живым. 

И Артур сидел рядом не двигаясь, и был похож на куклу из ужастика, и даже живот его не двигался из стороны в сторону. Словно вспомнив о своём попутчике, он повернулся и спросил:

— Хочешь, я тебе что-нибудь расскажу, пока никого нет?

И Василий отчего-то шёпотом, словно боясь нарушить глухую немоту вокруг, согласился:

— Расскажи, только что-нибудь смешное.

— Я не умею рассказывать смешное. Хотя, может быть, тебе станет веселее от вот этой истории... 

Я тебе говорил, когда-то мы жили здесь. Мама, отец, я. Мои бабушки и дедушки, дядья и тётки. Этот дом — наша общая старая семейная баня. Здесь, на этом месте, стояло рядом ещё пять домов. Семья была дружная и весёлая. Пока не родилась одна девочка, дочь моего двоюродного дяди. Она стала тринадцатым ребёнком здесь. Появившись на свет, она стала причиной смерти своей матери. И наша бабушка сразу же запретила моему дяде, своему младшему сыну, приходить в гости в их дом и предупредила остальных, что из-за этой девочки всех ждёт смерть. Но шло время, и ничего не происходило. Родственники забыли о предупреждении, и только сама бабушка никогда не разрешала приводить младшую внучку к себе и старалась не встречаться с ней, не видеть и не слышать. Наверное, это было трудно, потому что девочка росла очень подвижной, весёлой, и её все любили, и оттого, что у неё не было матери, все относились к ней ласково и старались угостить чем-нибудь вкусным и лишний раз приласкать. Её голос постоянно колокольчиком звенел на улице, она всегда была окружена старшими сёстрами и братьями.

Как-то женщины решили обновить в этой бане занавески в предбаннике, и когда одна из них собралась в город за покупками, к ней подошла эта девочка и попросила, чтобы она взяла её со своей дочерью в город. Ничего необычного в этой просьбе не было: собираясь в город, женщины всегда старались взять с собой кого-то из своих детей и часто соглашались взять кого-то ещё. Но в этот раз вышла из своего дома бабушка и сказала, чтобы девочку с собой не брали. Но малышке уже пообещали поездку в город и брать назад слово не захотели. Так она поехала в город и принесла нам смерть. И смерть эта была красивой — тёмно-синие шторы с изображением красных сердец, лежащих на ладони. Это девочка выбрала в магазине шторы, которые тут же повесили на окнах нашей семейной бани. Мы всегда ходили мыться туда всей семьёй, старые, взрослые и дети. В тот день я с родителями тоже ездил в город развлечься, и мы запоздали с возвращением. Когда мы вышли из машины, нас поразило отсутствие людских голосов. Никто не встретился нам, не поприветствовал, не задал вопроса о том, как мы отдохнули, куда ходили, что видели, что купили. Людских голосов не было ни в домах, ни на улице, ни в бане. Мы стояли около своей машины, смотрели вокруг и не понимали, что случилось. Потом отец поднялся на это крыльцо, распахнул дверь и увидел: все были в бане, сидели за большим столом в предбаннике, опустив головы на столешницу, и все были мертвы. И у каждого на шее краснели отпечатки пальцев. Мы сложили около бани в кучу дрова, разожгли костёр и бросили в огонь содранные с окон занавески. Потом мы втроём неделю хоронили своих родственников. Каждый день копали могилы и погребали нескольких их них — сначала старших, потом взрослых, потом молодых, потом детей.

Рассказанное Артуром казалось Васе какой-то новой страшной историей, вроде тех, что он слышал вчера, и он подумал, что мальчишка привёл его сюда специально, чтобы испугать. Он старался не показывать ужаса, который сковал его изнутри холодным куском льда.

— Артур, а где все дома?

Мы решили продать их на вывоз, а сами перебрались в город и оставили на месте только саму баню. Она теперь храм нашей семьи. Сюда мы приезжаем для того, чтобы помянуть умерших. Сегодня мы тоже пришли с тобой сюда для этого.

Артур поднялся, подошёл к двери, распахнул её, а через несколько секунд вышел назад с двумя вёдрами в руках и протянул их Василию.

— Принеси воды из колодца.

Василий пошёл к колодцу, прицепил ведро к крюку на цепи, обвивавшей ворот, вытащил его полным. То же повторил со вторым ведром. Донёс воду до бани, но входить не стал, оставив вёдра у двери. Артур уже нёс к бане дрова, видимо, сложенные за домом с другой, невидимой отсюда, стороны. Подойдя, он сказал:

— Ты не бойся. Там никого нет. Открой дверь.

Вася потянул за ручку и от страха замялся перед открывшимся перед ним тёмным четырёхугольником.

— Не бойся. Заходи.

Василий взял вёдра и тихо переступил через порог. Странно, но закрашенные чёрным цветом окна пропускали достаточно света для того, чтобы видеть длинный стол и стулья вокруг него, дверь, ведущую в другие помещения, видимо, помывочную и парную. У него даже мелькнула мысль, что стекло не закрашено, а затонировано.

Артур сбросил принесённую охапку дров на пол перед печкой, а потом открыл перед ним дверь в помывочную:

— С той стороны бочка, лей туда.

Вася снова пошёл к колодцу, а Артур растопил печь, несколько раз сходил за дровами, а потом с вёдрами в руках присоединился к Васе.

Минут через двадцать большая бочка в помывочной была заполнена. Её согревал жар печки, а мальчишки, дожидаясь, пока баня будет готова, опять заняли место на крыльце. Разговор шёл бессвязный: они обменивались впечатлениями от первого дня в пионерском лагере, о ребятах, с которыми успели вчера познакомиться, рассказывали друг другу о друзьях дома, о родителях. И оба старались не возвращаться к рассказу Артура. И Вася расслабился и не думал о том странном, что происходит сейчас. Не сказать, что ему, городскому жителю, часто доводилось мыться в такой бане, но страх истаял, не ощущался, и Артур стал казаться обычным парнем, таким же, как его приятели в школе и в их доме.

 

Два часа они провели в бане, и это взрослое занятие обоим доставляло огромное удовольствие. Жар от каменки в парилке раскалял тело, а тёплая вода душа, подключённого к бочке в помывочной, смывала почти невыносимое жжение с кожи и приносила ангельскую лёгкость, такую, что казалась, без усилий дала бы возможность взлететь в небо, если бы они вышли наружу. Потом они сидели на ступеньках и молчали, наслаждаясь лёгким ласковым теплом летнего дня. Наконец Артур занялся тем, ради чего он пришёл сюда. Они оделись, а он снова взял ведро, понёс в помывочную и оставил его посередине. На скамейку он положил веник, собранный тут же из веток дуба, росшего рядом с баней, а рядом кусок мыла. Мальчики встали у колодца и повернулись к лесу, а оттуда цепочкой друг за другом к крыльцу пошли мёртвые родственники Артура. Они шли, не глядя друг на друга, похожие на автоматы, с закрытыми глазами и неподвижно свисающими к земле руками — первой девочка примерно их возраста, затем дедушка и бабушка, за ними дяди и тёти, двоюродные братья и сёстры; поднимались по ступеням и входили в открытую дверь. Они были одеты, но с лиц, рук и ног соскальзывали на землю куски гниющей плоти. С улицы казалось, что они заходят снова в темень своих могил и исчезают в них.

— Пойдём, нам тут нечего делать. Мы живые, а они навьи люди, — шепнул Артур, и они пошли назад в лагерь. После возвращения, после ужина, Вася понял, что сильно устал, до боли в мышцах, а потом... Потом, со следующего утра, началась, как это бывает, полоса невезения: утренняя зарядка стала началом его болезни. Нет, его не укусила медуза-крестовик. Но в царапины, полученные от колючих кустов в лесу при возвращении, попал песок с пляжа, и ещё через день нога воспалилась и стала гнить, да так сильно, что он не мог от боли ходить. Вожатые отвели его к врачу, и та оставила его в изоляторе. Директор лагеря позвонил на работу матери, и мать уже вечером приехала на такси и увезла его домой. В общем смена закончилась, а Васе пришлось целый месяц терпеть уколы, которые делала утром и вечером приходившая к ним соседка-медсестра, передвигаться по полу ползком, опираясь на руки и здоровую левую ногу. Только через месяц мальчика стали выпускать на улицу с условием, что он будет сидеть в стороне от других, не будет лезть в песочницу и не занесёт в начавшие заживать раны никакой грязи.

 

Василий Иванович Захирев сидел в баре, в одиночестве отмечая своё сорокапятилетие и, ...это было странно... вспоминал отчего-то то своё несостоявшееся пионерское лето, море с песком и крестовиками, Артура, тот странный поход с ним в баню. Взрослым своим разумом он понимал, что этого не должно было быть. Но вспомнилось. И на правой его ноге до сих пор оставались почти затянувшиеся шрамы от гноящихся ранок. Значит, было? Он поднёс к глазам рокс с бурбоном и посмотрел на мир сквозь него. И тут почувствовал мягкое прикосновение к руке, которое заставило его перевести взгляд на пустовавшее до того место рядом. Странно. Рядом сидел толстый мальчик с чёрными глазами-угольками, чёрными волосами и толстым, шевелящимся, будто живое отдельное существо, толстым животом.

— Узнал? — спросил мальчик. — Ты меня помнишь?

— Узнал, — прошептал Василий Иванович. — Ты за мной?

— Пора. Ты же понял, что ты тут чужой? Был бы для них своим, ещё тогда понял бы, что кроме тебя, меня никто не видел. Пора к нам, в навь. Ты готов?

— Да, думаю, готов. Тут мне особо делать нечего, даже проститься не с кем. Завтра порассуждают, может быть, куда я исчез, а послезавтра забудут. От меня не останется ни сожаления, ни памяти.

— Если понял это, значит, готов. А помнишь тогда в лагере: «...к тебе едет с кладбища гроб на двенадцати колёсиках»? 

— Помню.

— Вот он и едет. Пойдём на улицу, Сейчас мы с тобой на нём уедем.

Василий Иванович ощутил вдруг ту лёгкость, что чувствовал тогда около бани и тот же холодок внутри, сделал глоток виски и отчего-то прошептал и отчего-то по-русски: «Отче наш на небеси...».