Болезнь (окончание)

Ночью, во сне, меня встраивали в систему Космического Разума. Нисколько не удивляясь оперативности, я только чуть-чуть была поражена несовершенством процесса, пережив несколько переходных минут изолированности, как в закрытом гробу.

Чтобы избавиться от этого гнетущего чувства запечатанности, пришлось представить себя в виде яйца, сваренного всмятку, и пасть на землю. При падении острая крышечка яйца сдвинулась, потёк густой ручеёк желтка. Стало немножко легче: хоть какой-то канал сообщения, пусть и односторонний.

Но зато какой восторг охватил меня после, когда всё закончилось, и проверочный космический ветерок засквозил над моим левым виском, подключённым к уже приобретённым контактам, и в нетерпеливом предвкушении будущих.

На исходе ночи я проснулась от несинхронности дыхания. Моё дыхание лежало рядом на подушке, и шум от него запаздывал на целую секунду, как в плохо озвученной киноленте.

Какие ещё сюрпризы мне приготовила болезнь?

Между двумя тяжёлыми шторами на окнах струилась узкая щель, сквозь которую проник лунный свет. Тонкой дорожкой он добежал до прикроватного столика, взобрался на него и упёрся во флакончик тёмного стекла с таблетками-пилюлями: розовыми, салатными и цвета тяжёлой махровой сирени.

На следующей неделе всё как-то потихоньку стало устраиваться: быстро нашёлся новый врач-гематолог, поставил диагноз и согласился лечить. Прежде он сурово допросил меня на предмет побега из больницы во время обследования:

- Почему вы убежали? Я должен быть уверен, что пациент помогает мне в лечении.

Я честно призналась, что надеялась на организм: мол, сам себя вылечит.

Врач удовлетворился ответом, и они со снохой пошли в бухгалтерию подсчитать примерную стоимость лечения. Одних лекарств на химиотерапию насчитали на шестнадцать тысяч.

- В страховой компании обосрутся, но заплатят! – уверенно смеялся врач.

- Как хорошо, что моя мама посоветовала в своё время купить вам медицинскую страховку, - сказала сноха. – Что бы мы сейчас без неё делали?

- Твоя мама знает по себе, что с возрастом мы не здоровеем, - ответила я, вспоминая сияющие серебристым светом космические сферы: вот что значит разумная система устройства мира!

Лечение проводилось амбулаторно. Раз восемь в месяц дети отпрашивались с работы и возили меня в местный онкоцентр, расположенный в маленьком парке. Огромный стерильный зал центра был уставлен тяжёлыми кресло-кроватями, похожими на трон. Возле каждого – капельница на длинной металлической ножке.

На креслах полулежали и полусидели люди, никак не похожие на больных: модно одетые, хорошо причёсанные (часть из них, правда, остриженные наголо ), со спокойными, уверенными лицами. Они читали газеты-журналы, говорили по телефону, пили горячий кофе, просто дремали или улыбались приветливым медсёстрам. При этом каждый из них получал в организм свою порцию яда. Нет, что ни говори, американцы умеют держать удар!

Через четыре месяца врач, энергично встряхивая мою руку, поздравил с первым успехом: восемьдесят процентов болезни ушло. Селезёнка моя уменьшилась в размерах и спряталась под рёбра, живот опал, боли исчезли.

Здоровье, казалось бы, налаживалось, но ощущение покоя и умиротворения не приходило. Наоборот, маленькая надежда на выздоровление постоянно спотыкалась о бесконечную усталость отравленного организма. Появилась почти детская обидчивость и слезливость.

- Это от того, что вы всё носите в себе, - сказала однажды сноха, вернувшись с исповеди из своего католического храма. – Я не хотела сначала говорить, мама, но когда вам под общим наркозом вырезали в больнице лимфатический узел для анализа, вы были очень неспокойны, называли врачей фашистами и рвались с ними драться!

- Боже, какой позор! – я залилась краской стыда. – Что скажет хирург, такая милая женщина! Она теперь не захочет иметь дело с диким русским племенем.

- Не волнуйтесь, мама,- сказала сноха. – Они прекрасно понимают, что вы были в бессознательном состоянии. Такое иногда случается. Просто я подумала, что, будь у вас возможность исповедаться, не было бы внутри такого напряжения.

- Я не нуждаюсь в посреднике между Господом и мною, - гордо сказала я. – Есть Он и есть я. Мы сами поговорим.

- А-а-а, - засмеялась сноха. – Ну тогда вам прямая дорога в протестанты. Они тоже так думают.

Я приятно удивилась.

На самом деле, мне уже очень не хватало Отца Небесного. У меня и родного-то отца почитай что и не было: с детства я запомнила только его постоянные командировки и экспедиции, потом родители разошлись.

А сейчас кто ещё в любое время дня и ночи был готов не только выслушать мои жалобы и просьбы, но и непостижимым образом ответить на них, утешить, успокоить? Кто бы ещё, кроме Него, оценил в этом бесноватом мире благородные движения моей души, поддержал и укрепил стремление к правильной, безгрешной жизни? На чьё милостивое снисхождение на этом свете могла бы я надеяться? И кто ещё, имеющий власть над нами, так терпелив к нам и так, хотелось бы верить, справедлив?

В общем-то и святые на иконах были уже как бы моя семья, и я воспринимала их изображения как часть семейных фотографий, понавешенных по всему дому. Была у нас специальная икона "Иисус-путешественник", которая жила в машине и колесила с нами по всей стране, были иконы с именами отца и матери, наособицу стояла икона – моя тёзка, и мне было лестно сознавать, что в молодости я действительно походила на неё. Да много чего было...

А теперь осталось висеть над книжным шкафчиком одинокое распятие, которое рука никогда бы не поднялась снять и мимо которого я проскальзывала, не глядя по сторонам, как нашкодившая кошка.

... Когда за три минуты до встречи Нового Года у меня сломался и выпал пластмассовый зубной мост с верхней правой челюсти, сноха, сочувственно глядя, как я размазываю по щекам слёзы обиды и отчаяния, сказала:

- Я нашла в соседнем городке православную церковь, кажется, сербскую. Не хотите окреститься, мама?

- Да надо бы, - неуверенно сказала я.

КОНЕЦ