Навестили больного
Евгения ЕМЕЛЬЯНОВА
НАВЕСТИЛИ БОЛЬНОГО
- Папа очень болен, - сказала гостившая у нас тетя Мейган моей снохе-американке, растягивая первый слог в слове "Папа", так что получалось "Пя-а-а-па". — Надо бы его навестить. Хорошо бы, твоя свекровь испекла торт, который он любит.
И она выразительно посмотрела на мою сноху. Та выразительно посмотрела на меня. Я выразительно посмотрела на них обеих.
- Сделаем,- сказала я. — Когда ехать?
Папа был патриархом рода. Когда-то, невероятно давно, он держал здесь, в Америке, сеть магазинов, имел от них большой доход, слыл богачом, самым богатым в роду, а теперь был вдов и очень стар. К старости прибавилась в последние годы неизлечимая болезнь, но годы шли, и они все как-то сосуществовали втроем: Папа, его старость и его болезнь
Многочисленные ветки, веточки и листики его родового древа считали своим долгом время от времени навещать Папа. Наверняка, бескорыстно. Наверняка, они делали бы это и в случае, если бы он был гол как сокол. Но, тем не менее, всякий раз, когда речь заходила о Папа, я ощущала некоторое напряжение между членами этой большой и дружной американской семьи.
В субботу утром мы со снохой погрузили в автомобиль торт, двоих моих внуков, сели сами и поехали в соседний штат навещать больного, который жил там в одиночестве в своем домике, где помогала ему вести хозяйство "одна женщина".
Как я люблю эти развеселые поездки по стране! Бездумно глядя в окно автомобиля на мелькающие поля, леса, города и городочки, фермы, озера, холмы, реки и опять леса, леса, леса, я чувствую себя снующей по делу молекулой огромного мощного организма, организма здоровой и богатой страны, и, по советской неискоренимой привычке, для меня не имеет никакого значения на старости лет то, что сама я не владею в этой стране ни центом.
Приехали как раз к обеду. Нас ждали и после родственных объятий, поцелуев и растягивающих рот улыбок радости пригласили к столу. Папа сел во главе стола, но на самом деле во главе стола лежала индейка. Это была даже и не целая, а огромная, какая-то исполинская, половина индейки, запеченная до золотистых корочек и разваленная ножом на рыхлые ломти белого мяса. Вокруг нее, как цыплята, белели и желтели множество других закусок.
За столом я разглядела и Папа, и "одну женщину". Старик был крепок, сед, розоволиц и обладал превосходным аппетитом. Он поглощал один за другим ломти индейки, заботливо подкладываемые его подругой, нахваливал салаты и рыжий сладкий картофель, то и дело пуская в ход и предлагая гостям разных форм и размеров соусники и соуснички.
Отвалившись от своей тарелки, где еще оставался здоровенный кус белого мяса с клюквенным вареньем сбоку, я посмотрела на хозяйку, отлично сознавая, что этот великолепный стол – творение ее рук.
Рядом со стариком сидела мисс Достоинство. Небольшого роста, худощавая, очень морщинистая женщина спокойно сидела, приветливо смотрела на нас и не скрывала ни от кого ни своего возраста, ни своего в этом доме положения. Нарядное платье без рукавов делало ее еще старше. Никогда я не видела таких открытых женских морщинистых рук, главным образом, потому, что там, где я жила раньше, немолодые женщины руки под одеждой прячут.
Светлые глаза Марии, так звали "одну женщину", смотрели на нас дружелюбно, а на Папа – влюбленно.
Заорал мой младший внук, облившийся соком, старик поморщился, и я увела младенца спать в другую комнату. Когда я вышла, обед уже закончился и вся компания переместилась в гостиную.
Центром гостиной был искусственный камин с газом вместо дров, создающий, однако, уют, как и всякий источник тепла и света. Старики сидели на большом диване, держась за руки. Другой рукой Папа опирался на посох – здоровую палку, под стать ему самому.
Все то время, пока мы обсуждали новости, пересказывали друг другу ближнеродственные и дальние сплетни, мой взгляд притягивали руки стариков, лежащие одна в другой и неторопливо меж собой разговаривающие.
- Они приехали посмотреть, здесь ли я еще, - жаловалась маленькая коричневая ручка, вся изборожденная глубокими морщинами.
- Я знаю, дорогая. Потерпи, они скоро уедут, - закрывала ее от нас белая холеная стариковская кисть.
- Я сделаю так, как ты скажешь, - молчаливо уверяла маленькая ручка.
- Все будет хорошо, успокойся, - незаметно похлопывала ее дедовская ручища.
Я посмотрела на уставшее, красное после стояния у плиты лицо этой чужой для меня женщины, лет на двадцать меня старше, а ведь мне и самой уже шестой десяток идет, и мне стало совестно, что, приехав сюда без особой на то нужды, мы поневоле заставили ее суетиться, волноваться, готовить большой обед, нарушили их драгоценное уединение.
Проснулся малыш, а там и засобирались в обратную дорогу. Мария ушла в кухню, и, забредши туда с ворохом мусора в руках, я увидела, как, не дождавшись пока мы уедем, она занялась разделкой оставшейся индейки, тщательно отделяя мясо от костей.
Проводить нас она всё же вышла. Мы обнялись, я виновато ткнулась в ее коричневую морщинистую щечку, бормоча слова прощания и извинений. Ясными глазами своими она, не понимая, смотрела на меня, все так же приветливо улыбаясь. Наконец, откланялись.
Обратную дорогу ехали в молчании, дети заснули на заднем сиденье, разговаривать не хотелось. Часа через три сноха, проголодавшись, достала огромный пакет с бутербродами и, протягивая мне, сказала: "Как она, Мария, все-таки любезна! Отдала нам в дорогу всю оставшуюся птицу."
К дому подъехали затемно. Домашние вышли встречать, громко разговаривали, разбирая детей на руки.
- Ну, как там Папа? — спросила тетя Мейган.
- Очень хорошо! Великолепно! — ответила моя сноха, выбираясь из машины.
А я, стоя рядом и распрямляя затекшую поясницу, добавила:
- Лучше не бывает.
КОНЕЦ