Джазовая провинция

Едва стрелка часов подбирается к двум часам ночи, в воздухе над замершими липами в нашем дворе раздается плачущий голос:

Я подавлен, крошка,
С самого дня нашего знакомства.
Говорю же, я подавлен, крошка,
С самого дня нашего знакомства.
Наша любовь довела меня до банкротства.
(йеее, бейби!)

Крупный, черный как лучший уголь по эту сторону Миссисипи и покрытый шрамами певец выводит эту душещипательную историю, аккомпанируя себе скрипучим забором. Вокруг уже собралась толпа восхищенных слушателей: прекрасные, гибкие уличные девки с презрением в глазах, на какое способна только их порода; битые во многих драках джентльмены и даже несколько холеных домашних девочек, явно новеньких в этом собрании. Разношерстная компания.

Я позволил тебе жить в своём пентхаусе,
Но ты сказала, что это грязный чердак.
Я подарил тебе семеро детей,
А теперь ты хочешь мне их вернуть.
Я подавлен, крошка,
С самого дня нашего знакомства.

Овации. Я ворочаюсь на и без того скомканных простынях и прямо чувствую, как внутри медленно растет ненависть к музыке афроамериканцев и жалость к себе. Где-то в доме залаяла собака.

— Я нашел ее тело в подвале! — надрывается черный певец. Ему вторят бэк-вокалистки: «У смерти всегда облик белого человека!»
Я спросил у Господа, бейби! (йеее!) Я спросил, почему он жесток ко мне?
Это расплата за убийство того типа в Мемфисе (уууу!).

— Я их сейчас поубиваю, — говорю я в темноту. Солист берет на октаву выше и сильнее раскачивает забор.

Знаете, я попросил у своей крошки пятак,
А она дала мне купюру в 20 долларов.
Да, я попросил у своей крошки пятак,
А она дала мне двадцатку.
Уоу, знаете, я попросил её купить немного ликёра,
А она подарила мне завод по производству виски.

— Да когда ж вы заткнетесь, твари хвостатые! — с криком я запускаю в открытое окно подушкой. Кошки с возмущенным мявом разбегаются. В некоторых квартирах зажегся свет и показались заспанные лица.

Глядя на это, старая ворона на крыше подумала: «Ну слава богу, сил нет этот блюз слушать». Она посидела минуту, прислушиваясь к благословенной тишине, прочистила горло и завела:
— Du, Du hast, Du hast mich!

Занимался рассвет.