Надежда

«А после она выплывает, 

Как труп на весенней реке» 

А. Ахматова 

 

Надежда вернулась в субботу утром. 

В лыжной шапочке, заиндевевших ресницах и румянцем во всю щеку. 

В рюкзаке за её спиной, сжав кулачки, заходился в беззвучном крике младенец кумачового цвета. 

Она смотрела, задрав голову, на мою вытянутую физиономию в кухонном окне и смеялась. 

Что бросилось в глаза: подруга чертовски похорошела за те пятнадцать лет, что мы не виделись! 

Я хорошо помню её в пору нашей эпатажной молодости: ее по-монгольски щекастое лицо, низкие бёдра, ноги без признаков щиколоток и кукольные ступни тридцать второго размера. 

Помню её ядовито зелёную шинель с эполетами и шарообразный капор из огненного енота — зимой. Балахон пошитый из старых штапельных занавесок, верёвочные сандалии и гремучее ожерелье из сушеных куриных горл — летом. 

Не знаю, какой подруга была в её женскую пору — юность закончилась, и жизнь почти одновременно выдавила нас из родного захолустья. Разметала по разным полюсам, регулярно, впрочем сличая наши личности посредством размытых любительских снимков. Вплоть до её ухода. 

 

И вот теперь, на моем подмосковном крыльце, в виньетке из снежной пыли стоит и хлопает красными рукавичками неуловимо знакомая женщина с фигурными лодыжками и ослепительным цветом лица. 

Пока я, дребезжа оконным стеклом, бьюсь о рассохшуюся раму, Надежда, испустивши звон, тает. 

А я просыпаюсь. 

На прикроватном столике бьётся в конвульсиях будильник. 

И отчего-то сладко пахнет ландышами. 

 

 

 

Немедленно звоню Варваре. 

Та, несмотря на ранний час, едва ворочает языком. 

— Забери её к себе! — не дав раскрыть мне рта, мычит она, — Умоляю! Именем покойной сестры! Хоть на недельку! Сил нет...

— Что, — интересуюсь — Зинаида Агаповна ещё натворила? Улизнула, в чем мать родила, на улицу? Опрокинула на голову содержимое ночного горшка? 

— Как ты можешь... — пьяно укоряет меня Варвара — это же мать твоей покойной подруги!

— В первую очередь, это твоя мать... — резонно замечаю я. 

— Но мы не можем жить вместе! — заводит старую пластинку Варвара — у этой бляди такой скверный характер... 

— Варь, — терпеливо принимаюсь за старое — эта блядь — твоя мать.

— ...она тебя любит, с тобой она будет, как шёлковая, у тебя там грибы (она говорит: гробы), ёжики...— упавшим голосом бубнит Варвара и затыкается, сообразив, что сморозила глупость: какие грибы в январе? 

Некоторое время мы молчим. 

Потом я говорю, возобновляя прежний наш с ней спор: 

— ...и вообще, почему это, интересно — покойной? Мне вот, например, она сегодня приснилась. В лучшем виде! Живая-здоровая! В лыжной шапочке и зубастым младенцем на загривке.

— Издеваешься, — горько констатирует Варвара — Какой младенец? Мне этих-то её выблядков тянуть и тянуть. Одна — проститутка. Второй — калека. Зять — тряпка. Мать — экс.....гиби.. эксгиби...." 

Варвара переводит дыхание, борясь с непослушным языком, но тут трубка изрыгает залп и прокуренным голосом Зинаиды Агаповны гаркает мне в ухо: 

— ... сама дура!

По ту сторону Московской кольцевой слышны полу-задушенные голоса и звуки возни. 

Потом идут гудки, гудки, гудки... 

И я кладу трубку. 

 

**** 

 

 

 

«Крапиве, чертополоху 

украсить её предстоит» 

( А. Ахматова) 

 

...Надежда ушла в ночь на субботу. 

Перед уходом перемыла двухдневную гору посуды, вытерла насухо раковину, оделась и ушла, притворив за собой дверь. 

Не взяла с собой ни единой вещички. 

Оставила загадочное прощальное письмо о двенадцати словах: " Ухожу, ибо гнию заживо и пахну смертью. Прощайте и не поминайте лихом. " 

Кроме письма, она оставила двух детей — десятилетнюю Машку и двухгодовалого, больного церебральным параличом Кольку. 

Ещё, трёхкомнатную квартиру в Марьиной Роще, доставшуюся ей от первого мужа, отца Машки, ушедшего под лёд на зимней рыбалке ещё до рождения дочери.

Опекунство над детьми оформила ее сестра, Варвара, которая по наивности сочла, что в награду ей и достанется квартира, общей площадью шестьдесят четыре квадратных метра. 

Поэтому она тут же продала свою девятнадцати метровую в Кратово, и в качестве опекунши вселилась на жилплощадь испарившейся родственницы. 

Но не тут-то было. 

На горизонте тут же нарисовался с жилищными претензиями до тех пор где-то шлявшийся, но, тем не менее, законный отец осиротевшего Кольки. 

А с тылу с застарелыми обидами к обеим дочерям подползла мать, по совпадению как раз накануне выкинутая очередным сожителем на улицу. 

Для раздела имущества необходимо было: признать владелицу квартиры без вести пропавшей или признать её умершей. 

Однако, наличие прощального письма, отсутствие трупа, а так же целый ряд процессуальных нюансов малопонятного толка — не давали ходу тяжбе. 

 

И вот, в трёхкомнатной квартире с видом на Останкинскую башню и пруд с уточками седьмой год жили, в разной степени ненавидя и истязая друг друга: муж испарившейся Надежды, её крепко выпивающая сестра Варвара, её сексуально озабоченная мать и двое её несовершеннолетних детей. 

 

 

 

Не проходит и пяти минут, как раздается звонок. 

— Я бы на твоем месте свечечку-то поставила! За упокой, — мстительно говорит Варвара — За тобой приходила подруга-то, за тобой!" 

Разговор обрывается так же внезапно, как и предыдущий, в виду возобновившейся потасовки по ту сторону кольцевой. 

 

**** 

 

«И тихо, так, Господи, тихо, 

что слышно как время идёт» 

А. Ахматова 

 

 

 

Глаза привыкают к полумраку. 

Пахнет ладаном, горячим парафином и рассохшимся крашеным деревом. Звякаю мелочью о жесть ящичка для пожертвований и отхожу в сторону. 

Варвара всё же добилась своего: на мне темненький платочек, в руке — несколько палочек свечек. 

Малодушно ищу глазами место посвободнее. 

 

И вдруг слышу тихое: 

— ...а когда он уж совсем плох стал, то стало пахнуть от него, слышь-ка, ландышами! Оне, эти больные завсегда так пахнут...

Замираю, как вкопанная, и оглядываюсь. 

Сзади, в двух шагах от меня, сблизив головы и прикрыв концами платочков рты, шепчутся две посадские тетки. 

— Так и прямо и ушёл? 

— Ушёл, милая, ушёл! В чем был, ушёл! Ничего с собой не прихватил. Ни чемоданчишка, ни бельишка какого. Пять лет не было от него ни слуху, ни духу. Ей, главное, люди: умер он, нет его, руки на себя наложил, живи, дескать, далее! А она: не верю! Мертвым не видела, он, грит, для меня живой. Во как! 

— А как же она его нашла? 

— Как, как... Искала! По церквам, обителям, да монастырям разным ходила. Сначала у себя, в Барановичах, потом в Псков подалась, оттуда уж в Киев. Детей по боку, а сама — в поход. До Афона дотопала! Там-то ей и помогли справки навесть. Тута он оказался! В нашем монастыре. В монахах келейных. Во как!

— И чо, вылечился? 

— Жив-здоров! В ските выздоровел. Три года состоял на хлебе и воде послушником у одного старца.

— А она что ж? 

— Так и ездит к нему. По праздникам обязательно здеся. Утренним поездом. Ну и так, бывает, приезжает, когда, может, соскучится. Встанет у оконца, в-о-о-н там, где теперя стоит... 

Машинально ищу взглядом оконце. 

— ... он ей едва головой кивнет и — мимо. А она — слышь-ка! — постоит, постоит, свечечку зажжёт, да и пойдёт себе. И ни слезинки! Вот ведь! У ей поезд вечерний. Жить-то ей здеся не у кого. Да и дети опять же там, в Барановичах. Трое их у неё, кажись.. Во как! " 

 

У окна облит светом тонкий женский силуэт. 

Иду на этот свет и встаю рядом и чуть сзади. 

Исподволь разглядываю прелестный профиль. 

Пушистую косу до пояса. 

Маленькую руку у подбородка с обручальным кольцом. 

— Простите, — вдруг неожиданно для самой говорю я. 

— Да? — гибко оборачивается, шевельнув косой, она. 

— Я только спросить. Мне бы свечку... У какой иконы можно поставить? 

— Вам за упокой? 

На меня внимательно и покойно смотрят чуть усталые, но сияющие глаза ещё не старой женщины. 

— За здравие!