Прощание

Евгения Емельянова

ПРОЩАНИЕ

 

Они любили друг друга,

Но встреч избегали всегда.

Они истомились в разлуке,

Но их разделяла вражда.

Они разошлись, и во сне лишь

 Им видеться было дано.

И сами они не знали,

Что умерли оба давно.

Генрих Гейне, 1825

 

И смерть пришла: наступило за гробом свиданье...

Но в мире новом друг друга они не узнали.

Михаил Лермонтов, 1841

 

- Тёща вчера звонила,  – сказал по телефону сын. – Оказывается, у них Папа в больницу попал. И врачи говорят, чтобы родственники были ко всему готовы. Может случиться всякое.

- Жалко старика,  – сказала я.  – Двадцать лет назад, когда я в Америку впервые приехала, могла бы за него и замуж выйти!

Папа был и является главой обширного американского клана, в который волею судьбы попали мы с сыном, после его женитьбы на американской девушке.

Случилось это ещё в Горбачёвскую эпоху, в оттепель,  когда подобные союзы советской и американской молодёжи происходили  сплошь и рядом. С тех пор много воды утекло, у меня уже в Америке и трое внуков выросли.

Когда я впервые увидела Папу, это был очень высокий худощавый старик, лет на двадцать меня старше, вдовец. Хотя и прихрамывающий на одну ногу, но всегда лёгкий на подъём и всегда чем-то занятой.

В далёкой молодости он заработал себе капитал, слыл богачом, имел сеть собственных магазинов и всё время искал дополнительные источники своего бизнеса.

Например, освоил профессию аукциониста, проводил в своём городке очень популярные аукционы старинных антикварных вещей, остававшихся после ухода очередного американского долгожителя.

Когда мы с сыном прибыли в Америку, женская часть семейного рода, или клана, очень оживилась и стала исподволь подводить меня к тому, что было бы  неплохо безродной русской приживалке, в пятьдесят с хвостиком лет, присмотреться к такому выгодному и интересному жениху, как Папа-миллионер.  А это было бы на пользу всем, потому что родовому богатству и капиталу лучше оставаться в семье. Мало ли посторонних тёток в округе зарятся на скоробогатство.

Американская родня наша – настолько открытые и добродушные люди, как дети, честное слово!

Все намёки пропали даром.

- Как это возможно – сближаться без любви? – удивлялась я, от роду в полсотни лет, воспитанная на русской классической литературе матерью-учительницей.

Русская родственница оказалась очень упрямой, считала себя умницей-красавицей и не в помойке найденной, а высокодуховным советским человеком, и категорически отказалась даже теоретически обсуждать этот вопрос.

К тому же разница в возрасте казалась мне слишком велика. У меня и отец был почти ему ровесником, всего на десять лет старше.

Но всё время, которое побежало с немыслимой быстротой  в незнакомой стране, среди новых людей и бытовых реалий, я не теряла из виду высокого сурового старика, который обращался с многочисленной роднёй как заслуженный военачальник-генерал, прошедший Крым и Рым, с несмышлёнными воспитанниками детского сада: покровительственно и снисходительно.

В какую-то пору мы с ним бессознательно начали соревнование: кто сильнее удивит родственников страшными болезнями.

Начала я и презентовала рак лимфатической системы. Папа откликнулся канцером гортани.

Я слабенько  удивила публику удалением щитовидной железы из-за угрозы перерождения в опухоль и совсем скоро после этого -  удалением желчного пузыря, набитого камнями, как кошелёк мелочью. Тело моё с возрастом легко освобождалось от ненужных деталей. Щитовидку заменила ежедневная маленькая таблеточка цвета махровой сирени, а желчный пузырь, при наличии строгой диеты, и вовсе не надобен.

Папа временно приостановил гонку, вставил в больную гортань аппарат, сохраняющий голос, и в короткие сроки освоил заново профессию аукциониста которой, промышлял издавна. При проведении аукционов, если кто не знает, аукционист в очень быстром темпе специальными терминами сокращённых слов громко перечисляет ворох старинного барахла, лежащего на открытых столах, в то время как вокруг толпятся потенциальные покупатели и их агенты, выражая желание это барахло купить.

В сжатые сроки в соревнование включилась сестра моей американской снохи  Келли – цветущая молодая замужняя женщина, до которой тоже дополз канцер.

Я ударно поразила публику двумя видами рака кожи, была прооперирована и вышла из гонки победителем.

Долгое время наша тройка на общих собраниях семьи и в частных контактах относилась друг к другу со внимательной нежностью, как особо близкие люди, как своего рода посвящённые и избранные.

Потом – спасибо американской медицине! – все излечились и лет десять прожили спокойно. А цветущая Келли ещё и родила двоих  детей – мальчика и девочку

И вот известие: Папа болен, лежит в госпитале, и прогнозы неутешительные.

- Я не могу себе простить, что я с другим членом семьи, старым Тимом, перед его смертью не повидалась и на похороны его не ездила,  – сказала я сыну.  – Конечно, были уважительные причины, но чувство потери и чувство вины меня не оставляют.

Мне кажется, что если я сяду у постели больного старика, возьму его за руку, посмотрю в его глаза  и скажу: “Не надо, не уходи! Не торопись. Побудь ещё с нами. Посмотри, как мы тебя любим, как нуждаемся в твоём рукопожатии, в том, чтобы наш родственный круг не был прерван чёрным провалом ушедшего!”

Мне кажется, что многих мы могли бы, с помощью Господа, удержать.

Тим был средним братом моего свата и тяжело заболел два года назад.

Потомственный фермер в штате Мичиган, он так сумел поставить дело, что правительство объявило его ферму, выращивающую в основном кормовые травы и немножко - телят, национальным достоянием и выдало охранную грамоту, запрещающую на территории фермы какое-либо строительство.

Сельскохозяйственная ферма Тима должна теперь сохраниться для потомков в том первозданном и образцовом  виде, в каком она существует сейчас.

Как бесплатное приложение, вокруг фермы Тима расположились другие хозяйства других фермеров – животноводческие, потребляющие выращенные им корма, и  даже есть конезавод по производству арабских скакунов.

Именно на его ферме каждые четыре года собирается многочисленный клан родственников со всей страны, делают на память фотографию толпы человек в двести, знакомятся с новым пополнением рода и вспоминают ушедших.

Радуются и печалятся вместе и разлетаются в разные концы до следующего сбора.

А маленькая серебряная табличка на красно-белом сарайчике свидетельствует: ферма находится под охраной государства.

- Кейт собирается навестить Папу в это воскресенье, – сказал сын про жену.  – Я спрошу, как она посмотрит тебя с собой прихватить.

- Ой, пожалуйста,  – сказала я. - Очень хочу проститься с Папой до нашей следующей встречи – на том или на этом свете, без разницы! Но представить его в больничной палате не могу.

- Он, наверно, в молодости ещё тот сорви-голова был,  – сказал сын.  – Не хотел бы я ему тогда поперёк дороги попасться! Ещё тот решала всех и всяческих задач, чувствуется. Настоящая акула капитализма!

Выехали с моей американской снохой рано утром в воскресенье.

Кейт – за рулём, я, как всегда, – рядом, на пассажирском сиденье.

Путь лежит в Западную Вирджинию – место обитания Папы, его, можно сказать, родовое логово.

Рванули с места. Моя сноха – настоящий мастер вождения, за рулём с подросткового возраста, и ещё немножко – лихач. На каждой её машине – сколько их не было – есть обязательная отметина: небольшая вмятина или царапина во весь борт. Сразу видно - с кем-то “поцеловалась”.

- Ты настоящий асс,  – сказала я, устраиваясь рядом. Кейт засмеялась:

- Русское слово “асс” звучит, как наша “жопа”! Ваш комплимент очень смешной.

Немного отъехали от нашего городка, и на горизонте показалась невысокая горная гряда, перерезающая трассу. Надо пересечь плоскогорье, и когда горы окажутся у нас за спиной, – мы прибудем на место.

- Папу по-настоящему зовут Джозеф? – спросила я. – Это же в его честь назван наш средний любимчик?

Кейт кивнула:

- Папу  вчера вечером выписали из госпиталя. Поэтому, наверное, мы не будем единственными, кто навестит его. Может, соберутся родственники, которые вблизи живут.

- А какой у него диагноз? – спросила я. Сноха покачала головой:

- Его диагноз – старость. Он с двадцать шестого года. Ему уже девяносто три.  К тому же вы знаете о его болезни прежней.

- Самое главное у больного человека – хороший аппетит,  – сказала я. – Не знаешь,  как у него с этим? Я прошла через три вида канцера и всегда хотела много есть. Даже, сказала бы, жрать!

- Не знаю, – сказала сноха. – Приедем – спросим.

Я вспомнила своего отца, сибиряка-здоровяка, сына раскулаченных родителей в Алтайском крае, потом фронтовика, дошедшего до Берлина, потом нищего начальника отдела кадров крупной геологической экспедиции в Алма-Ате.

- У меня аппетит, пока шапка не слетит! – говаривал он.

Время было раннее, около семи, впереди четыре часа пути, и разговоры как-то не клеились. Поехали в молчании.

Сколько раз ни ездили в этом направлении – всегда здесь настигал дождь. И  сегодня  – сначала мелкий, потом потоки по стеклу.

За окном – церковь с белым шпилем, ферма с силосной башней, городки с однотипными двух- и трёхэтажными домиками, автомойки, автозаправки…

Пятиполосная трасса, веером расходящиеся дороги.

Город Фредерик.

Зажиточный штат Мерилэнд. Сказывается близость к столице.

Началось относительное плоскогорье: небольшой подъём – небольшой спуск. Как на качелях.

Дождь не затихал. На вершины гор, хотя и невысоких, плотно сели облака, и машина то ныряла в белое молоко густого тумана на перевалах, то освобождалась от пелены на крутых спусках.

Иногда глаз цепляли яркие жёлтые таблички с указанием высоты над уровнем моря: три тысячи метров, две восемьсот, две тысячи…

Своеобразное это место. И немножко заколдованное. Это место, где живут белые облака.

Несколько раз останавливались: то, сё, буфет-туалет, машину подкормить, ноги размять. Предпочитали, конечно, яркую жёлтую букву М – Макдональдса, – но и просто магазинчики при автозаправках путешествующая публика хорошо посещает.

Возле одного из магазинчиков стояла большая металлическая жёлтая коробка с надписью крупными буквами “Одежда и обувь”.

- Сюда туристы складывают лишние и ненужные вещи, – сказала сноха. – А специальная благотворительная организация раздаёт их потом бедным.

- Да, я видела такие короба в нашем городке, – сказала я.

Авто-мотопутешественников вообще любят в Америке. Для них часто строят торговые центры на пути больших трасс, на окраинах городов, чуть ли не в чистом поле.

Именно в таком торговом центре, дальше по дороге, мы увидели стоянку для электромобилей “Тесла” – я так вообще впервые в жизни.

Блистательная машинка яркого синего цвета стояла в специальной персональной арочке и была, как пуповиной, связана тонким проводочком с  блоком питания. Заряжалась, наверное, впрок.

По пути подсчитали, сколько миль и километров нам сегодня предстоит проехать.

От нашего дома до Папы – триста миль. Плюс обратно триста. Итого – шестьсот миль, или тысяча двести километров за день.

Я  этой цифры испугалась и больше на эту тему не заговаривала.

Моей снохе и вообще американцам – это не расстояние. Бывает и круче.

Дороги и в Мерилэнде, и дальше, в Вест-Вирджинии, – не просто хорошие, а шикарные. Не просто асфальт отличного качества,  а идеально ровные произведения дорожного искусства: и иссиня-чёрный асфальт, и песочного цвета, с какой-то каймой с краю.

Казалось, что эти дороги отштамповали по технологии 3D и вписали в соответствующую природу.

Это было невероятно, необъяснимо!

Понятно, что христианский - протестантский и католический - менталитет заставляет американцев постоянно обрабатывать, ухаживать, украшать эту землю, эти поля, луга, фермы, города-картинки.

Но здесь даже деревья росли правильными, выверенными кущами.

Даже лес был идеальным: стволы до неба и ровные промежутки между ними, и правильные кроны, подрезанные и обработанные всеми ветрами, и пологие ровные склоны между группами деревьев, занятые прошлогодним осенним жнивьём, ровно срезанным.

Как будто невидимый садовник поработал над этими просторами и подготовил их к художественной выставке.

Такой ухоженной первозданной природы я не видала нигде!

И аккуратные домики, сараи и загородки ферм.

Вест-Вирджиния была великолепна, уже освободилась от снега и  готова выстрелить новой весной.

От всего этого меня охватило чувство счастья – от ухоженной земли, от современных домиков для каждой семьи, от ощущения богатой и благополучной страны.

- Сурок Фил предсказал раннюю весну нынче, – напомнила мне Кейт  про общефедерального Сурка, жирного зверёныша, главного игрока в ежегодную и древнюю игру американцев – предсказание послезимней погоды.

Как будто точные, до дня и часа, прогнозы погоды в стране обходились без тысяч метеостанций, спутников и прочей сверхсовременной техники.

Но американцы любят играть. Игроки по жизни.

Я же говорю, как дети!

Уже на подъезде к дому Папы горы возвысились, горная дорога перешла в серпантин, и на узких местах, где двум машинам трудно разминуться, движение регулировали сложносочинённые светофоры, которые сами определяли, какая машина подъехала раньше и её надо пропустить первой, а какая встречная должна постоять и подождать.

Здесь это и называется – американская глубинка.

Наконец, приехали.

Нас встретил мой сват Том – отец Кейт.

- Обойдите машины с той стороны,  – крикнул он, выйдя на крыльцо одноэтажного домика Папы. – Здесь после дождя настоящее болото.

А там гравием посыпано.

- Пора, пора создавать словарь общих слов русского и английского языка,  – подумала я, заслышав в потоке американской скороговорки Тома отчётливое слово “гравий”.  И не в первый раз мелькает  у меня эта мысль.

Несколько машин стояло у гаража. Мы обошли их по сухой дорожке, и Кейт обняла отца. Лицо у него стало счастливое, и он долго гладил её русые кудри с рыжеватым отливом.

Он показал на крыльцо дома  и на новую пристройку к крыльцу из светлого тёплого дерева:

- Вчера привезли Папу из госпиталя, и пришлось нам поднимать его в дом на руках. Не может он самостоятельно подниматься по ступенькам. Хорошо, что  был с нами Ричи! Быстро смотался в строительный магазин, привёз мастеров и доски, и мы сообща пристроили вот этот пандус для старика.

Пандус был роскошный, пологий, метров на пятнадцать, с гладкими перильцами, с выстланным по полу резиновым покрытием, как на беговой дорожке.

Я и сама бы с удовольствием гуляла по такому пандусу, особенно в непогоду.

Мы тоже обнялись с Томом: несколько лет  не виделись.

Бывший морпех, ветеран Вьетнамской войны, долго проработавший потом в какой-то железнодорожной компании, вырастивший троих  взрослых детей, дед шестерых уже внуков.

Много у бывшего морпеха положительных качеств. Но за одно я его уважаю  особенно: когда  его родная  дочь  после школы попросила  устроить её на работу  в его компанию, он наотрез отказался.

Для американца-служащего нет более страшного клейма, чем клеймо коррупционера. И ничьи уговоры и обиды не могут заставить его перешагнуть эту красную черту.

Мы вошли в дом, где уже в гостиной расположились гости и хозяева.

В немного захламленной после недавнего переезда большой комнате, на широком хозяйском кресле сидел Папа в окружении моей сватьи Джин, её родной сестры Марджи и сестриного мужа.

Я как увидела Папу, сразу и поняла, почему его так скоропалительно выписали из госпиталя.

Это был не наш привычный Папа, не чей-то отец и не чей-нибудь дед. И это был не успешный делец и не жёсткий бизнесмен, привыкший к победам.

Это была воплощённая в человеческом облике тяжёлая болезнь, отягощенная глубокой старостью и страданиями.

И было видно, что он уже УХОДИТ.

И я забыла все предрассудки, подошла вслед за снохой, наклонилась к креслу, обняла Папу и сказала на ухо: “I love you!”

Я много раз повторяла слова “I love you” в этот день.

И моей сватье, которая уже почти год обслуживала, обстирывала, обмывала-одевала Папу, постарела от забот и нервной боли за близкого человека.

И моему свату, который согласился переехать с беспечного тёплого пляжа Флориды, чтобы помогать родственнику.

И сестре сватьи Марджи, воспитавшей замечательного сына Ричи (Ричарда), который принял на себя все хозяйственные заботы Папы.

Ричи – одно из самых ярких впечатлений моей американской жизни.

Парень в восемнадцать лет, в поисках денег на наркоту, избил двух девушек до полусмерти на тёмной ночной улице.

Ему впаяли сразу двадцатник, чтобы другим неповадно было. Как раз в это время кампания по ужесточению закона о наркотиках прошла.

Он уже отсидел больше половины, когда мы с Кейт и моим сыном к нему на свидание заявились в самую новейшую тюрьму штата Огайо.

И помню, как меня поразил в самое сердце тот факт, что из-за своего недомыслия и глупости этот высокий парень, красавец и умница, тратит свою бесполезную жизнь за решёткой.

- Хорошо, что он тогда отсидел, – сказал Том теперь, когда мы узким кругом  расположились возле больного Папы.  – Ему нужно было время, чтобы освободиться от дурости. Вот посмотри, какую он новогоднюю открытку прислал, своими руками нарисованную  почти профессионально!

- Его тогда, после тюрьмы, очень Папа поддержал,  – сказала Кейт. – Поэтому он каждый день здесь бывает и моей маме помогает ухаживать за стариком. А мама вообще сюда переселилась.

Я посмотрела на своих дорогих родственников, и стало мне грустно.

Всех этих людей я знала  двадцать лет назад крепкими, уверенными в себе, моложавыми мужчинами и женщинами, полными сил и энергии, весёлыми и смешливыми, деятельными и неутомимыми.

Но как говорила моя мама:   “Мой космический скафандр износился!”

А теперь годы забирают своё, и это неостановимо.

Печально всё это, ребята. Только разогнались жить, и сигнал STOP.

Я приобняла Папу, взяла его длинные раскоряченные пальцы в свои руки и тихо сказала, так, чтобы никто больше не услышал:

- Ещё встретимся! На земле или на небе, обязательно ещё встретимся, Джозеф!

Июль 2019 года