Неблагодарная дочь

Мою подругу заинтересовало, почему обмотана целлофаном ручка в виде головы льва на двери, где уже есть обычная ручка.

— Здесь жила соседка, она умерла месяц назад, и теперь квартиру будут продавать, — объяснила я. — Это решили повесить для красоты.

После брошенного ей вскользь комментария — «Сомнительная красота», — мы зашли ко мне, и так получилось, что за чаем снова вернулись к этой теме.

— За этой дверью все как будто деградировало. Когда мы только сюда заселились, соседка жила с матерью, которой было девяносто или сто. Она была художником-самоучкой и рисовала картины на продажу, а те, которые не продавала, развешивала в квартире или дарила. — Я показала на стену, где висел зимний пейзаж. — Это подарок от нее. А еще она очень любила разговаривать со мной...

Наверное, родственная душа чуялась ей во мне, другого объяснения не нахожу. Я вспомнила, как художница всегда высказывала честное мнение о вещах — например, она говорила, что терпеть не может фильмы про войну, а я, — не до конца понимая, что говорю, наверное, — говорила, что их люблю. Я не знала, чем вызвана эта нелюбовь. А ей было девяносто лет. 

— Вместе со старушкой, — продолжала я, — жила ее дочь. У нее самой была взрослая дочь, уже замужем и с детьми. Извини за родословную Таргариенов, давай так, чтобы не запутаться: старушка-художница; ее дочь — отныне соседка; и дочь соседки — отныне просто дочь. Соседка дала своей дочке прекрасное воспитание: оставив работу ради нее, водила на пение, рисование и лепку; собрала великолепную библиотеку; потом платила за обучение в вузе, когда она в девяностые решила учиться... Души в ней не чаяла. С чего я начала? 

— За той дверью все деградировало, — напомнила подруга.

— Так вот, изменения начали происходить, когда умерла художница. Именно она в этой квартире была самым большим живчиком. С ее смертью у соседки отпал всякий предлог жить чинно. Ради матери она хоть могла раз в неделю убраться в квартире, и вот, перестала... — Мне страшно было представить, что ещё можно было перестать делать, но я не стала развивать эту тему. — Наверное, раку в таких условиях хорошо развиваться.

— Она заболела? 

— Да. Не помню, раком какого органа, но он точно у нее был. Дочь приезжала, чтобы выдержать с ней битву и уговорить на химиотерапию.

— Но все равно, она правильно сделала, что решила лечиться, — отметила подруга.

— Но это ещё не все. Я еще не рассказала о самой дочке. Не знаю, каким образом она убедила мать лечиться. Знаю только, что она для этого приезжала — ее истеричные каблуки точно все услышали. Вот все, что мне было известно о ней как о человеке — что она носила обувь на каблуке, дорогую, конечно же, и навещала мать раз в двести лет, и между делом могла наговорить ей таких гадостей, что она потом приходила плакаться моей маме в жилетку, лишь бы не сойти с ума. 

— Что же она ей такого говорила? — уточняла подруга.

— Понятия не имею. С другой стороны, я, наверное, представляю... Сама как-нибудь ляпну что-нибудь маме, а потом извиняюсь и чувствую себя последней мразью... Поэтому думаю, что ее отказ лечиться был выступлением против своей расфуфыренной плоти и крови. А перед тем, как согласиться, соседка лишь была тыкнута носом в свою старость и в зависимость от финансов мужа дочери. 

Что бы тебе такого еще рассказать... Итак, она, то есть соседка, могла приходить к нам и сидеть у нас часами. Еще я брала у нее книжки, — как я уже сказала, она собрала для дочери прекрасную библиотеку. Я брала «Тысяча и одну ночь», «Мэра Кестербриджа», «Фрегат "Паллада"», да что только не брала... Но лучше расскажу, как я чуть в первый раз не упала у нее в обморок.

— О, давай.

— Это еще не та пора, когда соседка совсем плоха, но это уже пора затворничества, когда она отказывается делать нормальные вещи: гулять с собакой, ходить на прогулки и за покупками, и все время проводит лежа на кухонном диване. Со временем ее кухня из светлой и чистой становится темной и липкой. Когда приближается последняя стадия болезни, она заводит нового пса, черного карликового пуделя, очень резвое чудище. Ему она так никогда и не сделает форменную стрижку. Дни напролет соседка сидит перед ноутбуком, на котором смотрит выступления с «Голоса» разных лет, турецкие сериалы и учит по ним турецкий, за что моя мама-востоковед очень ее уважает. 

Обычно за помощью она зовет мою маму, а меня — только тогда, когда мамы не бывает дома. В этот раз она просит помочь натянуть ей носки, так как из-за травмы ноги не может нагибаться. Меня ждут липкие полы и столы, запах каких-то кустарных мазей, пыльные носки, которые соседка тем не менее просит надеть, какие-то подсвечники, подставочки, которые заросли пылью; на столешнице — куча открытых картонных коробок от овсянки и прочих каш, часто быстрого приготовления; да еще и этот пес все время скачет вокруг и царапает ноги нестрижеными когтями. Мы с соседкой говорим о бытовых вещах, о которых я уже не вспомню. Мне противно здесь находиться, к тому же я начинаю домысливать плесень в холодильнике и у раковины. Ну, я помогла с носками и думаю на этом откланяться, но соседка начинает новый виток разговора и восхищается каким-то мальчиком, который пел в украинском «Голосе». «Садись, — говорит, — покажу», и хлопает по дивану рядом с собой. А на диване зачем-то лежит какая-то клеенка, тоже липкая. Ну что мне, отказаться нужно было? Я только спросила перед этим, можно ли открыть окно, потому что уже начинала потихоньку задыхаться, а она попросила не открывать, мол, на ней один халат. Итак, смотрим мы этого мальчика на ее ноутбуке, у которого заляпанный экран и отсутствует клавиша «м», а я тем временем подмечаю остальные детали.

Я забыла сказать, что у соседки изначально было два кота: один, помоложе, уже издох, а второй, старый перс, все никак не может и сидит здесь же, с другой стороны стола. Кот выглядит хуже всего места в целом, у него течет из носа и глаз и он громко сопит. Удивительно, что природа, которая, как вода камень, точит свои создания, все еще не облегчила персидским котам положение с их носом.

Я понимаю, что мне нехорошо, и говорю об этом соседке. На столе еще множество мелочей, которые имеют значение для этого места: немытые чашки, круги от этих чашек на скатерти, коробочка с салфетками, непонятные пакетики, в которых не то печенье, не то халва... У меня в глазах темнеет, но я даже этого не замечаю, потому что соседка теперь всегда сидит в темноте, и от этого не видно даже вещей, происходящих исключительно перед твоими глазами. Я ушла, ничего не объясняя, чтобы не познакомиться ближе с ее липким полом. Как только я поняла, что в порядке, пошла и извинилась, не забыв при этом вежливо сказать, что чуть не грохнулась здесь же в обморок. А та при этом так удивленно на меня посмотрела, словно давая знать своим примером, что приспособиться можно ко всему. 

— А что дочка?

— Дочка у нее с гнильцой, как понимаешь. Не знаю, рождаются ли дети с гнильцой или сами потом подгнивают. Под различными влияниями, конечно же. Эта дочка давно могла бы обеспечить маме нормальную старость, у нее для этого есть все возможности: богатый муж, который ни в чем ей не отказывает, и... и все, пожалуй, но этого ведь достаточно! 

— Ты видела эту дочь?

— Нет, но мама видела. Я бы тоже хотела. Мне было бы интересно посмотреть ей в глаза и узнать ее мотивы, хоть я и не ожидаю открыть Америку... Но слушай дальше.

Как-то раз соседка зашла к нам на чай, уже совсем больная и тщательно это скрывающая. Раньше, еще до рака, она сетовала маме на каких-то родственников из Полтавы, таких, что они ей аж из Полтавы жить не дают. И только изредка делилась проблемами с дочерью. Мама поняла, что ее надо утешить, и налила чаю. Она такая, моя мама: ей нужно набраться терпения, прежде чем слушать длинные рассказы, и она рассчитывала набрать его за время приготовления чая. Но не успела она даже залить воду в чайник, как соседка вывалила на нее новость: короче, дочка умотала в Корею.

— Что, с мужем?

— Да, муж поехал по работе и взял ее с детьми. Они до сих пор там. Представь себе на секунду больную старуху, которой звонят из Сеула, чтобы сказать, чтобы она не звонила по старому номеру. А на вопрос, сколько они уже там, ей отвечают — «сегодня стукнуло три дня, мы уже обставили квартиру, но еще привыкаем».

Ей нужно было на химиотерапию вот уже на неделе. Она расплакалась в присутствии моей мамы, снова переживая момент того звонка. Как и некоторые накрашенные женщины, она плакала по-особому: не вытирала слезы с щек, а останавливала их еще на ресницах. Я уже говорила, что она старательно скрывала свой рак, но рак от ее усилий становился только более очевидным. Уже все соседи понимали, что значило удвоенное нанесение красной помады, тоналки и туши. Все знали, что красиво завязанный платок скрывает лысую голову. Когда стало ясно, что она умрет, она не вылезала из поношенного голубого халата, под которым ничего не было — однажды, надевая ей носки, я в этом убедилась. 

— Ой... — подруга съежилась от неожиданности. 

— Да. Какие-то родственники продолжали отводить ее на химиотерапию. Также наняли сиделку, женщину с золотыми руками, которая подружилась с моей матерью и рассказывала ей о состоянии больной. Сиделка и химиотерапия по-прежнему оплачивались из кошелька мужа дочери, однако ничего уже не могло помочь нашей соседке. Сиделке платили только за уход, поэтому вокруг все так же царили беспорядок и тьма. Дочь с мужем не видели, в чем она нуждается, и не интересовались этим. Дошло до того, что моя мама, экипированная, как археолог для похода в пещеру, стала убираться в ее квартире. Чтоб ты представляла масштабы катастрофы: когда она заходила домой, то сразу клала в стирку свою одежду, и никогда не заходила к соседке в домашних тапочках.

Потом заболел и умер пес; он испустил дух со скорбным воем. Перед этим его неделю рвало. И кот давно подох. А где-то неделю спустя после пса умерла и она сама. Она еще собиралась нового пса заводить на смертном одре, представляешь?

От нашего этажа для улаживания дел с похоронами была делегирована другая наша соседка, уважаемая мать грузинского семейства. Моя мама, которая более всех видела покойную, решила остаться в стороне от всех связанных с погребением хлопот. Другая же соседка оказалась просто выставлена, потому что в какой-то момент в квартиру покойной ворвалась женщина на высоких каблуках и объявила, не представляясь, что похороны только для семьи. Но все, конечно, поняли, кто это был.

Вот, собственно, почему лев в целлофане. Он пока бесполезен, потому что, насколько я знаю, больше никто после смерти соседки в эту дверь не заходил. Я даже сомневаюсь, что туда вызвали клининговую компанию, и что муж дочери вообще занимается ее продажей... Ну ладно, это уже не важно.

— А дочка? 

— Ну, помимо того, что распугала всех соседей, уладила дела с похоронами и уехала обратно в Корею. Надо признать, она победила. Не было на свете силы, которая бы заставила ее проявить заботу. 

— Да, ты, кажется, уже это говорила.

— Нет, не говорила... 

Мы перевели разговор в другое русло и больше не возвращались к покойной соседке. 

С большей страстью, чем ругать полтавских родственников, соседка рассказывала истории про дочь. После них я всегда говорила маме, что никогда ее не брошу.