Красные волны черного моря (начало)

...В тот день,  я впервые в жизни увидел море.

Высокие, внешне до странности похожие на расплавленное бутылочное стекло волны, с тонкими, кудрявыми штрихами ярко-белой пены, с шумом падали на каменистый пляж.

Не догадываясь о коварстве волн, я поспешил раздеться и, поджимая обжигаемые о горячую, крупную гальку ступни ног, пошел в полный рост навстречу очередной волне.

Неожиданной силы удар воды, сбил меня с ног и несколько раз перевернув, бросил лицом на прибрежную каменную мелочь. Пораженный и почти оглушенный я попытался выползти на берег, но откатная волна цепко завладев моим телом, потащила меня обратно в море, казалось бы, только для того, чтобы вновь передать следующему, еще более мощному и жестокому валу.

И вот тут я понял что погибаю. Раз за разом меня било о гальку и обессиленного относило назад. Легкие полные соленой горькой воды нещадно жгло. Я плакал и тщетно пытался позвать на помощь, а люди сидели и, указывая на меня пальцами, счастливо смеялись: им видимо было невдомек что сейчас, прямо на их глазах человек тонет в двух шагах от берега.

- Ну, кто же так входит в море во время шторма?

Прокричала мне в лицо какая-то подбежавшая девчонка и, схватив меня за руку, довольно бесцеремонно вытащила на берег.

Я лежал на животе, на горячей от солнца гальке и меня раз за разом выворачивали жестокие приступы рвоты, а моя спасительница, будто бы и, не замечая моего плачевного состояния, терпеливо и не спеша, давала мне первые уроки.

- Пойми мальчик.

Выговорила она меня без малейшего намека на высокомерие местной жительницы.

-В море во время шторма можно входить либо боком к волне, либо, что еще лучше подныривая под приближающую волну.

Вот смотри...-

Она встала, темная от загара и удивительно стройная, слегка покачивая худенькими своими бедрами, смело пошла навстречу ревущему морю.

Я с ужасом смотрел на ее тоненькую фигурку, в голубом, удивительно ярком на темном фоне кожи, купальнике, такую беззащитную перед высокими и равнодушными волнами и даже приподнялся в ожидании страшного. Как вдруг она, казалось бы, в самый последний миг, сложив над головой хрупкие тростинки рук и резко оттолкнувшись, с головой, поднырнула прямо под нависшую над ней волну.

А через минуту ее головка со светлыми, слипшимися волосами виднелась уже метрах в двадцати от берега.

- Ух, ты!-

Вырвалось у меня, а в следующее мгновенье я уже бежал навстречу следующей волне.

- А ты молодец!

Похвалила она меня через какое-то время, когда мы с ней, накупавшись до одури, сидели и грелись на теплом валуне, тесно прижавшись, друг к другу.

-Наташа.

Протянула она мне узкую свою ладошку с маленькими, розовыми ноготками.

- Вовка, то есть Владимир.

Сконфуженно представился и я, пожимая ей руку.

-Ну, уж, так сразу и Владимир!?

Беззлобно рассмеялась она, рассматривая меня в упор, смешно приставив ладошку ко лбу.

- Ты грек что ли, Вовка?

Спросила меня Наташа, видимо удовлетворившись осмотром.

- Отчего это вдруг грек?

Обиделся я.

- Самый что ни наесть русский! Я из санатория Маяк. Вчера ночью приехал. Один!

Зачем-то добавил я и, спрыгнув с валуна начал торопливо одеваться.

- И вообще мне уже пора на ужин, семь часов скоро.

- А, так ты тубик?

Засмеялась Наташа, но, заметив мое искреннее недоумение, пояснила терпеливо.

-Тубик, это туберкулезник значит. Ну, беги, ужинай. Тубик!

И вновь рассмеялась...

- Ну, хорошо.

Согласился, я также рассмеявшись

- Пусть будет тубик, если тебе так хочется.-

А потом, потоптавшись чуть-чуть, спросил ее, как можно более равнодушно, усиленно глядя в сторону.

- А ты, Наташа, завтра здесь еще будешь купаться?-

Она улыбнулась и, тряхнув своими, уже подсохшими золотистыми волосами, томно глядя на меня, бросила небрежно, поигрывая светлыми своими бровками.

- А что Вовка, ты уже никак в меня влюбился? Признавайся. Да не стесняйся, в меня сразу все мальчишки влюбляются. Потому что я очень красивая.

- Знаешь что? Никакая ты не красивая!

Крикнул я ей, бросаясь в сторону каменной лестницы ведущей с пляжа.

- Дура ты, Наташка! И притом самая что ни наесть обыкновенная. В моем классе, таких как ты, каждая вторая. Вот это уж точно, правда .

- Ладно, Вовка, не дуйся!

Крикнула нахальная эта девчонка мне вдогонку.

-Приходи завтра часам к пяти, еще поплаваем.

Я уже был наверху, когда скорее догадался, чем услышал звонкий голос моей новой знакомой.

- А все ж таки ты грек, Вовка.

Я наклонился через сложенный из дикого камня парапет и с опаской посмотрел на глубоко внизу расположенный пляж. От валуна, на котором мы с Наташей недавно еще сидели рядом, мокрые и продрогшие, по направлению к ревущему и ухающему морю стремительно бежала, быстро перебирая стройными загорелыми ногами, самая лучшая в мире девчонка.

На следующий день она не пришла. Не пришла и через день. Целую неделю я как дурак, пройдя с утра, прописанные мне процедуры и проглотив целую пригоршню таблеток, мчался на пляж в надежде увидеть свою спасительницу.

Но напрасно я высматривал ее светло-голубой, полинялый купальник- Наташка явно не относилась к людям, умеющим держать слово. И ее многообещающее "приходи завтра...", на поверку оказалось самой обыкновенной болтологией.

Постепенно, образ взбалмошной девчонки со светлыми волосами побледнел, почти исчез из моей памяти, в садах, в которых утопал поселок, поспела клубника и начала наливаться ранняя, кисло-сладкая крымская черешня.

Ребята нашего санатория, приехавшие в Симеиз на лечение со всей страны, в основном из более северных ее районов, конечно, не могли равнодушно игнорировать подобное, и начался мрачный период для всех местных жителей: время ночных набегов.

Собственники, озлобленные неучтенными потерями ранних урожаев, матерясь и чертыхаясь, натягивали поверх заборов ржавые нитки колючей проволоки, подвязывали на шнурках пустые консервные банки и на ночь выпускали в сад цепных псов самых разнообразных пород и окрасов.

Но робкое, дрожащее утро обычно к ужасу садоводов освещало всю тщетность подобных ухищрений: в детях, выросших под холодным северным солнцем, таланты к подобным набегам, были скорее всего врожденными.

...Однажды я, вольготно развалившись на теплой гальке, лениво перечитывал похождения Серого волка Ахто Леви, и не спеша, ел черешню, сплевывая в кулак склизкие косточки и придирчиво осматривая каждую, похожую на маленькое наливное яблочко, ягоду.

- Где-то я уже видела эту черешню.

Со смехом сообщил мне чей-то девичий, с легкой хрипотцой голос.

- Да вся она одинаковая...

С сытым равнодушием ответил я и только тогда вдруг осознал, что голос этот я уже когда-то слышал.

Надо мной, слега, придерживая легкий сарафан, стояла Наташка, ничуть не смущаясь, что мне, снизу видны ее длинные, шершавые от загара ноги и светлые, в горошек трусики.

-Здравствуй Наташа .

Дрогнувшим голосом выдавил я и поднялся, хотя видит Бог, мне отчаянно хотелось, как можно дольше лежат на гальке и смотреть на ее ноги снизу вверх.

- Привет, грек.

Протянула она мне свою узкую и прохладную ладошку, но, видимо заметив что-то в выражении моего лица, быстро поправилась.

- Здравствуй Володя...

- Купаться пойдешь?- С замиранием спросил я ее.

- Да понимаешь Вовка,- Замялась с ответом девчонка

- Я сегодня без купальника, так что...

- А-а-а-а,- протянул я.

- Ну, ясно. Значит опять завтра в пять.

- Ух ты, какой злопамятный! - Рассмеялась Наташка

.- Да не было меня в поселке. Я с отцом в Симферополь ездила.

Явно на ходу сочинила она и покраснела.

-Хочешь, пойдем купаться на ‘'дикий пляж''? - После минутного размышления предложила она и посмотрела на меня испытующе, сквозь упавшую на глаза светлую челку.

- Хочу. - согласился я тут же. - А где это?

- Пойдем, кавалер, не бойся, тут недалеко...

Успокоила она меня и, не оглядываясь, направилась с пляжа в сторону горы Дива.

Я прихватил пакет с черешней и безропотно, проклиная свою слабохарактерность, поплелся за ней...

2.

Проблуждав минут двадцать по чуть заметным тропкам, среди огромных камней и булыжников, мы неожиданно оказались на небольшом, мелкой гальки пляже, с трех сторон огражденным светло-серыми скалами и буйными зарослями кустов боярышника.

Почти возле самого берега, словно волнорез, далеко вдаваясь в море, расположилась совершенно плоская скала с вылизанной штормами до матового глянца поверхностью.

- Нам туда.

Отчего-то покраснев, полушепотом сообщила мне Наташка и, сбросив с ног легкие туфельки, скользнула на камень.

Она стояла на скале в почти прозрачном на ярком солнце, развевающем сарафане, и яркие солнечные блики от прозрачной волны непослушными зайчиками носились по всей ее тоненькой фигурке.

Я встал рядом с ней и взял ее за руку.

- Правда скала плывет?- Шепнула она, мне, глядя на море восторженными глазами.

- Правда...- Я с опаской подошел к самому краю скалы.

Далеко внизу, метрах в семи, небольшие округлые волны обтекали камень, создавая необычайно сильную иллюзию движения его вперед.

Не оборачиваясь ко мне, высоко поднимая колени, Наташа сняла свои трусики, помедлив мгновенье, так же быстро сбросила с себя и сарафан. Подойдя к самому обрыву, она не оборачиваясь, через плечо, все также заворожено всматриваясь в бутылочную зелень воды, бросила мне...

- Раздевайся Вовка. Совсем.-

А сама, пружинисто оттолкнувшись от камня, прыгнула в воду головой вниз, сверкнув напоследок светлыми ступнями ног и маленькими розовыми пятками.

Тело ее в окружении хрустальных пузырьков воздуха темной тенью мелькнуло в воде, и уже через минуту она плыла в сторону буя, необычайно красиво и грациозно.

Пораженный я опустился на теплую, шершавую поверхность скалы и начал автоматически расстегивать пуговицы на рубахе. Пальцы мои дрожали и нервно заплетались, а перед глазами все еще стояла Наташкина фигурка в момент этого ее короткого полета по направлению к волнам. И чем дольше я так сидел, с силой зажмурив глаза, тем отчетливее осознавал, что успел я увидеть не только светлые ее ступни и розовые пятки, но и все остальное, запретное и ужасно желанное.

- Вовка, бери свою черешню и скорее плыви ко мне!-

Сквозь шорох волны бьющейся о камень услышал я со стороны буя Наташин голос и, собрав всю свою волю воедино, рывком стянул с себя плавки.

...Мы полулежали на горячем, гудящем как пустая бочка буйке, некогда

выкрашенном в красный цвет горячем буе, лениво шевеля ногами в воде, ели черешню, сплевывая в сторону скользкие косточки, которые также лениво, по спирали уходили в таинственную, берилловую глубину, темнеющую под нами.

На скалу мы поднялись, уже практически не стесняясь собственной наготы и расстелив на камне свои одежды, легли на спину, вольготно подставив озябшие тела теплому, пропахшему йодом и полынью ветру.

По выбеленному солнцем небу скользили какие-то совершенно несерьезные, полупрозрачные облака, ну а мне, несколько возбужденному лежавшей рядом со мной девчонкой, казалось, что это плывут совсем даже и не облака, а скользит по напоенному ароматами разнотравья и ранних фруктов воздуху наша, пусть шершавая, пусть жесткая, но столь родная и уютная скала.

Подложив кулак под голову, я краем глаз любовался Наташей, впитывая в себя, в свою память и ее только-только начавшуюся формироваться девичью красоту и ту непосредственность, с которой она преподносила мне возможность любоваться собой, несомненно, осознавая, что я тайком подсматриваю за ней...

...Проснулся я от холода.

Южные ночи вообще бывают довольно прохладные, а плотный туман, упавший на берег принес к тому же еще и до странности неприятное ощущение сырости и промозглости.

Наташи рядом со мной естественно не оказалось.

Негромко чертыхаясь, и проклиная свою впечатлительность, от переизбытка которой надо полагать, я и уснул, и кое-как натянув на себя влажную и мятую одежду я поспешил в санаторий, куда и добрался, наконец, уже в полночь, совершенно изможденным и грязным.

Всю ночь, мне снилась Наташка, то целомудреннее недосягаемая, а то напротив близкая и доступная, в чем-то даже вульгарная.

Утром я проснулся с полной уверенностью, что люблю ее и, проигнорировав завтрак, помчался на берег в надежде как можно скорее увидеться с ней и естественно сообщить, или хотя бы намекнуть о чувстве переполнявшем всего меня.

Нигде: ни на обычном пляже, ни на диком, я ее так и не нашел.

Как впрочем, и все последующие дни.

Пожалуй, не меньше недели, я потратил на поиски этой ветреницы.

Порой мне казалось, что во всем поселке не осталось и закуточка, где бы я не побывал, разыскивая Наташу.

- Здравствуй, Грек! Здравствуй касатик! - Шамкали, увидев меня, сморщенные старухи, и степенно протягивали сложенные лодочками ладони. Я пожимал их руки, их сухие и холодные пальцы, и в который раз доказывал, что вообще-то я не совсем грек, а если говорить на чистоту, вообще не грек, но те, ухмыляясь беззубыми ртами, ерошили мои кудри и, посмеиваясь, уходили в тень домов и виноградников, откуда они, собственно говоря, и повылазили, что бы поболтать со мной.

3.

Июль принес с собой необычайной силы штормы и частые дожди. Отдыхающих словно сдуло с пляжа, загнав их в душные кафе и пельменные, с полчищами мух и липкими столами, и лишь местный дурачок, в любую погоду подолгу купался на мелководье, громко плескаясь и радостно пуская пузыри желудочного газа.

- Здравствуй Гоша! Ты Наташку не видел? Светленькая такая? Красивая.

Кричал я ему с берега, нимало не смущаясь в юношеском своем жестокосердии и равнодушии того, что Гоше было уже под пятьдесят, и как говорят местные жители, в свое время его имя гремело в среде любителей альпинизма.

Здравствуйте Владимир .

Степенно и нараспев отвечал он, и его долговязая фигура, раскачиваясь словно маятник, направляется ко мне. Просто удивительно, откуда у него может быть такая прекрасная память: по крайней мере, он как мне кажется, знал по имени каждого пацаненка отдыхающего в Симеизе.

Подойдя ко мне, и неловко наклонившись, он, дыша мне в лицо, влажно и вонюче, доверительно сообщил.

- Там за Кошкой - горой, мы встречались с тобой, никому, никогда не рассказывай…

Я тут же пожалел, что обратился к нему.

Гоша из всей этой песни знал только одну строчку, но уж если ему попадется терпеливый слушатель, способный выдержать многократное повторение одной и той же фразы, то он просто был обречен на крепкую и бескорыстную Гошину дружбу, выражающуюся по обыкновению в радостном мычании и нескромных поглаживаниях у все на виду. Судя по всему, я был в числе его друзей.

Я вырвался у него из рук, и чуть не поскользнувшись на выброшенной штормом медузе, отбежал подальше. Тот заплакал, беззвучно и горестно и, положив на ближайший камень огромный, слегка мятый персик и поманив меня за собой коричневым от никотина пальцем, заковылял вдоль берега, длинный и нескладный, тихо и монотонно распевая все ту же, любимую свою песенку.

Я шел вслед за ним, чавкая переспелым персиком, и думал, глядя на него, уже успевшего натянуть на себя по обыкновению свою грязную, в дырах майку.

Подойдя к высокому обрыву, возвышающемуся у нас над головой, Гоша махнул рукой по направлению еле заметной тропки, петляющей куда-то вверх, простонал еле слышно про свою бесконечную гору Кошку и резко повернувшись, побрел обратно, жалкий и до слез одинокий.

- Пойдем со мной, Гоша.

Предложил я, но тот, качнув головой, отрешенно и гордо прошел мимо меня и вскоре скрылся за прибрежными кустами.

Тропинка совершенно неожиданно закончилась входом в пещеру.

Из темного, довольно узкого его жерла слышались чей-то разговор, смех и гитарный перебор. Помедлив мгновенье, и обтерев сладкие и липкие от персикового сока ладони, я, пригнувшись, шагнул вовнутрь пещеры.

В довольно просторном зале, лишь слегка освещаемом несколькими свечами, вдоль стен, на деревянных ящиках и каких-то замызганных раскладушках сидело несколько девиц и ребят, в основном моих сверстников.

На плоском камне, как на столе, темнели почти черной зеленью большие бутылки с портвейном.

В воздухе плавал табачный дым и запах дешевого вина.

Напротив меня, у дальней стены, на плетеной из ивы перевернутой верх дном корзины, сидела Наташа, раскрасневшаяся и пьяная.

Рядом с ней стоял чернявый, смуглый парень с темным пушком над пухлой губой и даже на взгляд очень жесткими, кучерявыми волосами.

Он ловко перебирал гитарные струны тонкими пальцами и пел, неожиданно красиво и задушевно.

«Дым сигарет с ментолом,

Пьяный угар качает,

Ты смотришь в глаза другому,
Который тебя ласкает...

А я, нашел другую,

Хоть не люблю, но целую»...

Я стоял и смотрел на Наташу, на ее пунцово горящие щеки и шею, на худенькие и беззащитные коленки, матово светящиеся при колеблющимся свете свеч.

Парень с гитарой, несомненно, заметил меня, хотя упорно старался не смотреть в мою сторону.

Пальцы его летали над струнами, сложные переборы сменялись полным баррэ, а песня, довольно примитивная и несколько даже пошловатая в его исполнении казалось верхом совершенства.

«... Прости за то, что ушел к другой,

Прости за то, что и ты, с другим»...

Я смотрел на Наташку и понимал, что шансов у меня против этого цыганистого парня никаких.

Если бы наша с ней встреча произошла в моем родном городе, можно было попытаться поразить ее воображение моей игрой на фортепиано, хотя если честно, что такое фортепиано, против настоящей гитары!? Тем более здесь, в этой пещере, в Крыму...

- Так это, наверное, и есть тот самый грек, по которому наша Наташенька с ума сходит?

Парень, приставив гитару к стене пошатываясь, подошел ко мне.

- Последнее время ее даже слушать стало противно: «грек такой, грек сякой!» « Грек никогда не матерится, руки не распускает»…

Передразнил он Наташу и презрительно сплюнул мне под ноги.

- Я - то может быть и грек,

Меня постепенно переполняла необъяснимо странная смесь страха и отчаянной злости,

- Да вот ты, похоже, что точно цыган!

Зло выкрикнул я, рассматривая соперника и радостно соображая, что сейчас, пока он пьяный и не ожидает сопротивления я, пожалуй, успею пару раз ему хорошенько врезать не только по его ухмыляющейся физиономии, но и по его авторитету...

В пещере повисла необычайно плотная, почти ощутимая тишина.

Парень оказался умнее, чем я ожидал и дальше провоцировать драку не стал.

- Да,- ответил он уже вполне миролюбиво.

- Цыган. И зовут меня Роман. А отец мой, Лойза - цыган. И мать мою цыганку Радой зовут, драбаровкиня она, гадалка, по-вашему.

Пить будешь?

Он подошел к столу и, взяв одну из бутылок с тремя семерками на этикетке и круто ее, опрокинув, наполнил желтоватым, с резким запахом вином, граненый, залапанный стакан.

Я с отвращением, в полной тишине, вливал в себя первую в своей жизни выпивку, этот дешевый, сладковато-горький портвейн и подсознательно ожидал неожиданного удара в живот.

По крайней мере, так бы непременно поступили в моем, переполненном бывшими уголовниками городе.

Удара не последовало...

- Отдав цыгану стакан, я на одеревеневших ногах подошел к девушке и протянул ей руку.

- Пойдем отсюда, Наташа.

- Э нет, грек, никуда она с тобой не пойдет!

Роман неожиданно быстро оказался рядом с нами.

- Сегодня у нее день рождения. Пятнадцать уже.

По нашим меркам, пожалуй, что и перестарок. Пора ей и повзрослеть...

По гнусным смешкам, раздавшимся позади меня, я как-то сразу догадался о скрытой подоплеке его фразы.

Поняла ее и Наташка.

Приподнявшись с корзины и с ненавистью глядя на Романа, она попыталась дать ему пощечину вялой и безвольной своей рукой, но промахнулась и вновь села с глупой, пьяной улыбкой на лице.

- Вот же сука! А говорил что любит...

Она сползла на колени, и ее стошнило.

- Ладно, ребята, пора по домам. Пусть она здесь отоспится, а вы уходите.

Скомандовал Роман, и, подойдя к товарищам, поочередно пожал протянутые ему руки.

Я приподнял вялое тело девушки и положил ее на освободившуюся раскладушку.

Наташа повернулась набок, поджала ноги и тут же, очень по-детски положила ладошку под щеку.

Цыган подошел ко мне и, протянув руку начал прощаться.

-Ладно, Володя, иди в санаторий, а то выгонят еще за нарушения режима.

- А ты? Ты здесь останешься!?

С придыханием спросил я его, чувствуя как этот дурацкий, никому не нужный стакан выпитого мной вина, сделал меня косноязычным и безвольным.

- И я пойду домой

Хмыкнул Роман, направляясь к выходу из пещеры.

- Я, я провожу тебя...

Я прикрыл Наташку какой-то простынкой и, шатаясь, последовал за Романом.

- Черт с тобой, иди, если хочешь.

Беззлобно бросил он, и мы один за другим выбрались из пещеры.