САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.45 — Прожектор чёрного шамана)

У дверей на трибуну образовался затор. Люди, и мы вместе с ними, рвались куда-то совсем не туда. Не в наш сектор. Даже близко не в наш. Нам с Илоной вообще надо было на самые верхние трибуны, под самый потолок спорткомплекса. Но вырваться из толпы странных людей мы уже не могли. Нас всех, несколько десятков свирепых, размалёванных и просто охуевших от радости рыл, несло на звук. Как опилки к электромагниту. Каждый боялся не успеть, каждый хотел прорваться на место получше.

Собственно вся толпа была такой же, как мы — у всех наверняка билеты вели в сектора, где ничего не видно и не слышно, а Мэнсон витает скорее призраком, чем явью. Билеты же на эту, близкую к сцене, трибуну уж наверняка стоили сильно дороже 400 рублей. И вряд ли кто-то из живописных уродцев смог бы выложить такие деньги. Бабки-контролёрши на входе оказались мгновенно смяты и оттиснуты в сторону. Улюлюкающая, ревущая толпа ворвалась на трибуну, как варвары в капитулировавший Рим.

Мимо сидений вандалы, гунны, а также вест- и ост-готы неслись к ограждениям. Менты отступали, не принимая бой.

— FUCK IT! — живописно верещал со сцены живописно разрисованный человек, создатель автографа у меня на груди.

— FUCK IT! — орали в ответ вандалы, готы, гунны.

Что-то эта словесная конструкция мне напоминала. Тот автограф у меня на груди, только последнее слово получалось навыворот.

Но я тоже ревел и гундосил вместе с варварами. И кулаком одной руки махал. Другой рукой я держал ладонь Илоны и очень боялся её потерять.

Я повернулся к ней, улыбнулся как мог широко. Что-то говорить было бесполезно. Гигантские, застревавшие в фурах на границе, колонки исторгали звуковой террор.

Илона была странно спокойна. Хотя, как мне показалось, что-то эту принцессу волшебной страны напугало. Голубые её глаза расширились, она, казалось, жадной губкой впитывала происходящее.

Где-то поодаль, за её спиной я рассмотрел знакомую тень савёловского тигра. Хотя, скорее всего, это был вовсе даже не он. Мало ли, кто тут рыщет сегодня.

Нас вжало в толпу, скопившуюся перед ограждениями трибуны. Мэнсон был рядом. Фактически вот он — метров десять вперёд, и примерно пять — вниз. Рожа была злобная, хотя и чуть подобрее чем вчера. Рядом в костюмах адских клоунов играли музыканты. Самым зловещим мне показался клавишник — он стоял на сцене, согнувшись вопросительным знаком, а клавиши, как гитара, свисали с его шеи на ремне. А Мэнсон был знаком восклицательным, он расхаживал по сцене, словно проглотив аршин, похожий на маниакального страуса с порочными наклонностями.

Музыканты, не давая публике опомниться, грянули Love song — совершенно убийственную вещь с нового альбома. Особенно мне нравился визг в припеве: Do you love your gun?! God?! Governement?! Я помнил, как клёво это верещалось на кассете, как бесились соседи, как сходили с ума младенцы и собаки, хе-хе. А тут — вживую.

И вот куплет сменился припевом. Чудовище на сцене распахнуло хищный клюв. Заверещало. Стада и табуны мурашек брызнули по коже. В какой-то момент я понял, что уже не держу Илону. Что вместо того, чтобы оберегать покой любимой девушки на первом свидании, я зачем-то прыгаю, топочу ногами, гнусно размахиваю руками. Я был неправ, но не мог ничего поделать. Я как будто превратился в послушную куклу, а за меня кривлялся, извивался и строил рожи бес, который обычно таится запертым внутри. А теперь ощутил свободу, вырвался. Но, собственно, я был не один. Вокруг меня кривлялись самые многочисленные и причудливые черти. Вот вызывающе и почти профессионально танцевали гот с готессой, а недалеко от них извивался медузой толстяк с жидкой бородкой. 

Танцевал и я. Но мой танец был похож на тот удушливый смех в метро, когда я угорал над Столбняком. И чуть не помер от всего сразу. Только теперь тот самый смех одолевал не только глотку и внутренности, а вообще всё тело. Оно дёргалось, прыгало. Телу не хватало дыхания, конечности тяготила усталость. Но уже из последних сил я танцевал, а остановиться не получалось. Я давно уже потерял в толпе Илону. Мной завладел то ли стадный идиотизм, то ли персонально Мэнсон манипулировал моими мясом и костями. «Остановись, дурак!» — вопиял разум, но тело слушалось приказов кого-то другого.

Но ничто не может длиться вечно. В какой-то момент чудовище на сцене прекратило каркать и исчезло за кулисами. Хотя музыка продолжалась.

Безуспешно пытаясь утереть рукавом куртки пот с физиономии, я вылез из толпы. Надо было найти Илону. А то хорош кавалер...

Кресло. Несколько пустых кресел! Те, кто оплатил их, сейчас корчились в беснующейся толпе. А ведь можно было присесть, восстановить дыхание, посидеть хоть немного с закрытыми глазами. Ведь, кроме шуток, день сегодня начался в три с чем-то утра, и выдался неспокойным. И он ведь ещё не кончился. Я сейчас, посижу несколько минут, в себя приду. И пойду искать Илону. Обязательно пойду, никуда не денусь!

Я зевнул.

Музыка словно стала тише. Стена звука распалась на кирпичи. И я мог уже слышать не только её, но и обрывки случайных криков.

— Ай, блядь! — вопила какая-то, невидимая мне, девушка.

Илона? Нет, другая.

— Что? Что такое? — суровые мужские голоса.

— Я упала... Уй, как больно! Что это за ёбаная лужа? Ай! Буэээ!...

— Что это? Что это?

— Это же — буэээ...

— Галадриэль упала в говно!

— Упала в говно? Галадриэль?

Вся эта информация уже не задевала меня. Какая мне разница, в конце концов. Веки мои тяжелели.

— Вот! Вот эта лужа!

— Фууу!

— Ой, больно как! Я ногу сломала!

— Галадриэль, как тебя угораздило?

— Блядь, кто-то насрал, а я упала... Ну, помоги же!..

— Ты в говне, Галадриэль!

— Блядь, парни, найдите этого ублюдка! Заставьте его слизать весь этот долбаный понос!

«Столбняк здесь», — понял я. Кажется, сейчас его начнут искать, а найдя — бить ногами. Не позавидуешь.

Я оглянулся, и тут же увидел Столбняка. Он был здесь, рядом, и ни о чём не волновался. Он вообще спал, сидя всего на ряд сзади от меня. Его голова была запрокинута, рот трогательно открыт. Столбняк храпел — эти звуки, чуть не сведшие меня с ума пару ночей назад, было даже немного слышно.

— Хрррр-уиии! Хрррр-хр-хр-хррр-уиии!

Оставалось только удивляться невозмутимости и храбрости этого человека.

Спящий Столбняк был трогателен, как собачонка, что прикорнула пузиком вверх, растопырив лапки. А ведь мир-то — жесток. Собачонку пинает всякий, кому не лень. Но она — доверчива, преисполнена любви к безжалостному мирозданию. И спит себе, кверху тощим пузичком, подрагивая хрящиками тонкой шеи.

— Ищите! Ищите, блядь! Этот урод не мог никуда уйти!

— Галадрюшечка, фу! Ты вся — фу-у-у! — Женский голос.

— ГДЕ ТЫ, ГОНДОН?! ВЫХОДИ, ЗАСЕРЯ!

— Да это вон тот жирный насрал!

— Ты видел?

— Нет! Но сто пудов он!

— Гаси жирного!

— Вот он, бля!

— Вы чё, мужики!

— А вот тебе! На, блядь! На, нахуй!

— Айййй!

— Будешь знать, как срать!

— Так, граждане, что происходит?

— Да вот насрал товарищ!

— Я?! Это клевета!

— Пройдёмте.

— А меня за что?! Я честно оплатил билеты на концерт!

— Уй, как больно! Я сломала ногу!

— Пройдёмте.

— Вызовите «скорую»!

Столбняк храпел — сама беззаботность.

Я зевнул так сильно, что сколько-то секунд опасался того, что нижняя моя челюсть просто отвалилась, как у Мэнсона с жуткой обложки последнего альбома.

Музыка заревела вновь. Вышел гостиничный псих на ходулях и с прожектором в руках, принялся светить в зал. Готы радостно взревели, немедленно забыв о сломавшей ногу бедняжке Галадриэль.

Когда луч света добрался до нашей трибуны, я увидел Илону. Вот же она стояла у ограды, в самом сердце ревущей, взбесившейся толпы! Её лицо исказил страх, который, насколько я понимал в женской психологии, она силилась скрыть. Пальцы правой руки — прожектор Мэнсона высветил её очень ярко — были странно скрючены: мизинец на одной руке цеплялся за указательный палец, большой — за безымянный (как ей это вообще удалось?), а средний — что-то, наверное, символизировал. Левую ладонь Илона тыльной частью приложила ко лбу, растопырив пальцы, как кошка когти. Самые прекрасные в мире голубые глаза пылали ненавистью.

А потом я на несколько секунд ослеп. Прожектор сценического антихриста оказался направлен прямо на меня. Мэнсон что-то закричал, закаркал — может, про меня. Может, даже узнал.

Зрение возвращалось клочками. Белые пятна таяли, вновь материализовался полумрак, и в нём — скачущие странные люди.

И Илона. Она, оказывается, выбралась из толпы, и стояла прямо надо мной. Что-то говорила.

— Что? — прокричал я.

Мэнсон прервал карканье, теперь клёкотал, а я расслышал:

— Я ухожу, Эдуард.

Но как? Куда? Блин, только хотел поспать...

— Что случилось?! — закричал я.

Но чукотская принцесса не удостоила меня ответом. Она шла — плыла белой разгневанной лебедью — к выходу.

И я, проснувшийся и ужаснувшийся, прорывался следом — сквозь раскоряченные нетрезвые тела, проталкивался, протискивался, памятуя о том, что где-то тут есть поганая лужа, в которую лучше не наступать.

Почти без сожаления, следом за Илоной, я вышел в коридор спорткомплекса. Тут уже можно было разговаривать.

Я не успел задать вопрос — Илона сама развернулась ко мне, и глаза её полыхали.

— Нувк`ин шаман! — сказала она. — Чёрный! Чёрный шаман!

— И что такого? — спросил я. — Неужели ты не знала, куда идёшь?

И новый огонь в глазах:

— Я думала — это просто... ну, певец! А это... У нас их бьют қораңы айвалқыл (оленьими рогами), выгоняют из всех нымным! А здесь — этот чёрт выступает за большие деньги?!

— Да ничего страшного! — пытался я вернуть события на круги своя.

Мы ведь ещё могли зайти обратно! Сделать рожу понаглее и...

— Это страшно! — всплеснула руками Илона. — Он входит в твою голову!

— Да ни фига! — отмахнулся я.

— А кто плясал, как кувлевыт (окунь) на удочке? У кого чуть ляляквыт (очки) не упали? Он и в твою голову вошёл! Бежим! Бежим отсюда!

«Мракобесие какое-то», — подумал я. Но, впрочем, чувак, если ты влюбился в самую экзотическую в мире принцессу, то терпи, что уж тут говорить.

Это горькое чувство, когда на первом свидании музыка твоей души настолько не нравится девушке, что она бежит прочь, позабыв о приличиях.

— Зачем ты привёл меня сюда? — с подозрением спрашивала моя любовь. — Ты знал, что это такое? Ты хотел, чтобы шаман меня околдовал?

— Да подожди! — Я оторопел от такого напора. — Это просто модный артист, и всё. Я потратил кучу денег, чтобы...

— Ты просто нэнэны (дитя), — покачала прекрасной головой Илона. — Подумай — ведь никакая мода не возникает просто так! Всякая мода — это сговор. И пол-беды, когда производители шмоток хотят, чтобы ты одевался каким-то образом. Это даёт им манэт (деньги). Но хуже, когда они запускают тебе в голову дьявола.

— Ну, хорошо, — капитулировал я.

Я понял, что чудовищно облажался, когда приглашал эту принцессу разделить со мной радость, сходить на концерт. В конце концов, ладно. Я на нём — побывал. Будет, что вспомнить.

Мы вышли на улицу, на мороз. В спину нам неслось: Scar! Scar! Scar, mothefucker!

А вот снаружи было морозно и не по-московски тихо. Звуки из зала сюда уже не долетали.

— Глупый қэймилютэқэй (зайчик), — сказала Илона. — Ты хотел удивить меня, сделать мне приятно. На самом деле, я это ценю. Поэтому... Мне интересно заняться с тобой сексом.

Я подпрыгнул. Едва прикуренная сигарета (предпоследняя из пачки) выпала у меня изо рта, прямо в снег.

— Что?! — воскликнул я.

— Да, — ответила принцесса. — Только ко мне нельзя. Я живу с ы’лгытумгықэй.

— С кем? — простонал я.

— С подружкой. Но мы можем, если хочешь, поехать к тебе.

Хочу ли я? Ха! Да я в ту же секунду обезумел от желания. Меня трясло и колбасило. И в воздухе повеяло без пяти минут весной.

Я уже комбинировал. Кукурьев на работе до полуночи. Бухает. Надо приехать в редакцию, взять ключи. Поехать на «Нагорную». Я, кажется, помню, куда. Помню? Да. Я найду.

— Поехали! — решился я. — Только нам надо будет заехать к друзьям, взять ключи.

Принцесса улыбнулась, а сердце моё затрепетало от счастья.

— Бре-ке-ке! — раздалось сзади. — А вот и я.

***

Как жесток и коварен бывает переход от чистейшего счастья к свирепому отчаянию!

Столбняк подкрался к нам сзади. Он отвратительно скалился.

— Что вы съебались-то? Клёвый концерт же, бре-ке-ке!

Илона смотрела на меня с отчаянием и яростью.

— Иди обратно, пока не поздно! — взмолился я. — Мы... мы по своим делам поедем.

— Ты обещал свести меня с Кукурьевым.

— Завтра, гнусное чудовище, завтра!

Уйди, просто уйди! Исчезни, ломатель костей девочек-готесс! Почему ты появился в момент, когда твоя нужность близка к отрицательным величинам?

— Ты не понимаешь, уродец, бре-ке-ке! У меня — край! Мне надо что-то делать!

Илона отчаянно смотрела на меня. А что я мог предпринять? Как отцепиться от этого клеща, который мешает такому простому, такому элементарному счастью?

И тут я придумал.

— Хорошо, — сказал я. — Поехали.

Голубые глаза Илоны окатили меня двумя канистрами презрения. Но я знал, что делаю.

Кажется.