Я успокою душу твою... (ч.2)

Как происходят перемещения — Андрей не знал. Можно было только догадываться о высоких неземных технологиях, но задумываться о них хотелось меньше всего. Раз — вошел в кабину. Два — закрыл глаза, когда вежливый голос пробормочет что-то на непонятном языке. Три — начинает трясти так, что невольно упираешься руками в стены кабинки, чтобы не упасть. Четыре — дверь открывается, и ты с удовольствием вдыхаешь запах родного дома. Правда, потом еще с полчаса приходишь в себя, стараясь не наблевать на пол... И всегда возвращали ровно к тому моменту, когда просыпалась жена. Несколько раз почти попадался, но кабинка исчезала таинственным образом, ровно за секунду до того, как открывалась дверь.
Так и в этот раз произошло. Фух! — еле слышный хлопок — и кабинка исчезла. Дверь распахнулась и удивленная Настя спросила:
— Тебе плохо?
— Нет, — ответил Андрей, улыбнувшись через силу. — Представляешь, шел к холодильнику и нога подвернулась...
Настя с недоверием хмыкнула, и присела рядом:
— Дай посмотрю...
— Все нормально уже.
— Как знаешь. Завтракать будешь?
— Скорее всего — нет. Пойду еще часик покемарю... 
— Что-то ты мне не нравишься... — все так же сомневаясь, произнесла Настя. — Ты не заболел, родной?
— Нет.
Андрей встал и пошел в спальню, стараясь идти ровно.
А потом, со временем, научился делать равнодушно-спокойное лицо, когда входила Настя. Но видит Бог, давалось это ему с огромным трудом...

— Встать! Старший судья, Его Светлость, Сарм Ихтон! 
В зале мгновенно воцарилась тишина. И все встали, когда маленький Сарм проскользнул к судейскому столу. Положил планшетки с делом на стол, и заговорил низким голосом. Андрей поправил электронный переводчик в ухе, и тихо сел обратно...
— Итак! Судейская коллегия рассмотрела дело Прита Пласно...
Подсудимый, угрюмый, тощий гуманоид, с жидкими волосками на большой голове, мрачно покосился на судью. 
-...И именем Союза приговаривает Прита Пласно к смертной казни! Приговор обжалованию не подлежит. Все имущество подсудимого будет передано его колонии, в погашение долгов перед сородичами. Приговор привести в исполнение через одиннадцать стандартных дней! Все.
Андрей вздохнул, украдкой поглядывая на Прита. Тяжелый случай. Расчлененка, причем своих же детей убил. А это очень строго каралось. Защитники прав осужденного подали петицию, требуя пересмотра дела, но судья был непреклонен. Трижды откладывалось заседание, и, в конце концов, приговор вынесли. А Андрей теперь судорожно пытался вспомнить, чем можно расслабить этого угрюмого убийцу. В биографии, предоставленной Пардо, фактов и жизнеописаний было маловато... Будем пробовать.
— Увести осужденного! — громко сказал судья, бросив взгляд на Андрея, который коротко кивнул.
Обычно судья не смотрел в его сторону. А если смотрел, это означало, что приговор будет приведен в исполнение немедленно. Ну что ж...
Андрей поднялся, и незаметно для всех, прошел в маленькую боковую дверь, ведущую к его комнате.
— Ну? — спросил Пардо, встав с дивана.
— Сейчас.
— Судья смотрел?
— Ага. А почему сейчас?
— Вроде бы намечается митинг. А если мы сообщим, что Прит казнен — будет шум, конечно, но одна из версий будет, что он сам покончил с собой, решив обойтись без экзекуторов.
— Сомнительно все это... — протянул Андрей.
— А что делать? Надавят — так придется пересматривать дело. Только эти митингующие не видели трупы детей... Я за одно это лично бы башку оторвал.
— Ясно. Идешь?
— Иду.
Длинный коридор. Ровно сто семь шагов до комнаты казни. Сто семь туда, сто семь — обратно. Идешь, считаешь, будто метроном в голове стучит. И дышишь, дышишь, стараясь так, что кружится голова. Постоишь секунду перед дверью и осторожно трогаешь ручку. Толчок от себя. И сто восьмой шаг в комнату...
— Здравствуйте! Я — Андрей.
Улыбка, вот что требовалось часто. Взгляды в ответ разные: настороженные, любопытные, злые, спокойные. И ты обязан сохранять во взгляде лишь дружелюбие. Иначе не выйдет ничего...
— Привет.
Прит спокоен. Даже равнодушен, но Андрей чувствовал его напряжение. Словно тугая пружина. Удерживали гуманоида лишь тонкие тросы, которые он не в силах порвать. Но Андрею нужен был контакт...
— Я не спрашиваю, что ты сделал... Я лишь хотел бы поговорить с тобой.
— Да оставь ты это... — так же равнодушно произнес Прит, даже не взглянув на Андрея. — Я знаю, кто ты. Пусть душа твоя радуется.
— Чему?
— Не знаю. Хотя бы доброму делу. Только для тебя это не окончится хорошо.
Андрей присел напротив, с интересом вглядываясь в грубо вылепленное лицо. И осторожно коснулся сознания гуманоида...
— Пытаешься влезть? — усмехнулся тот.
— Контакт завязать, — честно ответил Андрей.
— Не завяжешь. Я не дам. А вот поговорить с тобой могу...
И вдруг он резко вскочил, наклонился вперед, и, почти достав лбом Андрея, уставился ему в глаза:
— Чтобы понять другого, надо стать частью его разума, не так ли? Учти одно: став частью его мысленно, ты становишься частью его навсегда.
Охранники вцепились в Прита, оттаскивая и усаживая обратно. Тот не сопротивлялся, лишь криво усмехнулся, глядя, как Андрей хлопает глазами:
— Испугался? Бойся, бойся... Я-то сдохну, а вот ты со временем сойдешь с ума. 
Жаль мне тебя, чужой...
— А ты не жалей, — криво усмехнулся Андрей. — Я сам, как-нибудь...
— Как хочешь, — пожал плечами гуманоид и повернулся к охраннику: — Зови экзекутора.
Охранник оторопел и посмотрел на Андрея. Тот кивнул...
— Уверен, Прит?
— Вполне. И побыстрее, если можно.
Экзекутор растерянно затоптался в дверях, увидев спокойно сидящего гуманоида. Андрей махнул рукой:
— Колите. Все нормально.
Прит сам вытянул руку. Экзекутор постоял еще мгновение, соображая, потом вытащил инъектор. Неторопливо вставил ампулу, иглу. И всадил инъектор в шею гуманоиду. Вместо руки. Но Прит даже не пошевелился, лишь перевел стеклянный взгляд на Андрея и усмехнулся. Посидел так немного, продолжая смотреть, и съехал набок, обмякнув, будто пустой бурдюк...
— Все, — сказал экзекутор. — Вам что-нибудь нужно, Андрей?
— Нет, спасибо...
На этот раз дорога обратно в комнату показалась вечностью. Каждый шаг отдавался в голове тяжелым гулом, даже собственное дыхание показалось слишком громким, слишком режущим слух...
— Что случилось?! — подскочил Пардо, когда Андрей вошел. — Твоя кожа на лице совсем белая! Метаболизм не в порядке?
— Да какой там метаболизм... — отмахнулся Андрей, и тяжело рухнул на диван. — Пациент странный.
— В каком смысле?
— Во всех. Что там у нас с показаниями?
— Все нормально. Ты хорошо поработал.
Андрей встал и уставился на монитор. Все нормально. Как и с предыдущими осужденными...
— Не может быть... — пробормотал он.
— Что?
— Я не вводил его в транс. Он сам руку подставил.
— Чего?! — подскочил на стуле Пардо. 
— Того! — буркнул Андрей. — Спроси экзекуторов. Пласно поговорил со мной, потом попросил казнить его.
— Весело... — нервно рассмеялся инспектор. — А почему тогда показания такие, будто он был в состоянии покоя?
— Ты меня спрашиваешь?
— Тебя. Впрочем, глупость, да. Ладно, проверим... Домой полетишь?
— Ага. Устал я, Пардо.
— Понимаю. Хорошо, идем, я тебя сам отправлю.

Высоченный, с темной бугристой кожей. Тяжелый и неповоротливый. Андрей никак не мог вспомнить, откуда этот инопланетянин, но теперь было неважно...
— Здравствуй, Амо.
— Кто ты? — отозвался тот.
— Я — Андрей. Хочу с тобой поговорить.
— А, чужой! — почему-то обрадовался Амо. — Я слышал о тебе! Ты пришел меня утешить перед дорогой смерти?
— Еще не пришло время идти этой дорогой, Амо, — солгал Андрей, разглядывая гуманоида. — Я просто хотел узнать, что ты любишь.
— Ладно, — легко согласился тот. — Давай, я буду рад показать тебе то, что мне нравилось.
— Спасибо.
Андрей сел напротив, и осторожно накрыл своей ладонью лапищу Амо:
— Скажи мне... Ты как-то говорил, что любил играть с женской особью твоего рода. Как ее звали?
— А... сейчас... — Гуманоид закатил глаза. — Ее звали... Вот! Ее звали Мати!
— Молодец! — улыбнулся Андрей, и впился взглядом в маленькие глазки Амо. — Скажи мне... Ты бегал с ней, собирал ягоды?
Амо вздрогнул, не в силах отвести взгляд:
— Да.
— Расскажи мне... тебе было хорошо?
Гуманоид вдруг обмяк. И счастливо расплылся в улыбке:
— Да. Это было весело... Мати была такая маленькая. Помню, как мы убежали с ней, к дальней Пещере, возле карьеров. Я бежал быстрее, и поэтому держал ее за руку, чтобы не отставала. Мы не добежали до Пещеры, потому что я увидел яму, в который жили черви. Эти, большие, которых так трудно найти. И они вкусные!
Амо говорил монотонно, счастливо улыбаясь. Андрей невольно залюбовался картинкой, переживая воспоминания вместе с гуманоидом, продолжая цепко удерживаться в его памяти...
— Вы ловили червей, Амо?
— Ловил я. А Мати лишь наблюдала. Я показал ей двух, которых вытащил из-под камня. И она засмеялась! Мати была очень рада, что я поймал червей! 
И Амо вдруг беспокойно заворочался на стуле, стараясь отогнать непонятную тяжесть в голове. Андрей чуть крепче сдавил его пальцы:
— Но вам же было хорошо? И куда вы пошли дальше?
— На карьер. А там есть озеро! Эх, как я люблю купаться!
Он улыбнулся с таким счастливым видом, что Андрей тихо рассмеялся:
— И что потом было, Амо?
И подал знак экзекуторам. Бесшумно, будто кошки, экзекуторы скользнули к гуманоиду, держа наготове инъектор...
— Потом... потом... Мати меня обняла, вот! Мы лежали в холодной воде, и нам было хорошо...
Инъектор тихо щелкнул, сверкнув иглой. Амо замолчал, замерев, потом вяло заерзал, стараясь вытащить руку из ладони Андрея.
— Не получается... — тихо сказал экзекутор, стараясь попасть в венозную трубку гуманоида. — Кожа толстая. Удерживайте его!
— Вы обнимались, Амо? Что она говорила тебе?
— Она сказала... сказала...
Гуманоид заерзал сильнее, и вдруг открыл глаза.
— Есть! — сдавленно сказал экзекутор.
Еще раз щелкнул шприц, впрыскивая в вену препарат. 
— Мне больно, — ровным голосом сказал Амо, и вдруг схватил Андрея за пальцы, да так, что тот охнул. — Зачем сейчас?
— Так надо, Амо... — прошептал Андрей, пытаясь отыскать ту ниточку, которая их связывала.
И она вдруг нашлась. Когда гуманоид грубо, бесцеремонно влез в мысли Андрея, ломая защиту...
— Я оставлю часть себя, чужой, — все тем же ровным, бесцветным голосом продолжал Амо. — Чтобы ты знал, что так нельзя. Но спасибо, что заставил вспомнить Мати. Она была...
Гуманоид замолчал, хлопая глазами, и обмяк, ударившись головой об стол. А Андрей тихо скулил, закусив губу. Столько боли он еще не испытывал с тех пор, когда проводил опыты в своей лаборатории. Тогда он ставил эксперименты на себе, но сейчас... Сейчас голову разрывало. Не от физической боли, совсем нет. Кто-то тяжелый, грубый, неумолимый, ворочался в голове, заставляя слезы катиться из глаз. Кто-то жестокий, невидимый, укладывался в мозгу, властно и беззастенчиво...
— Вам плохо?! — спохватился охранник, схватив Андрея за руку.
— Да...
— Эй! Медика!
Андрея принесли в комнату в полубессознательном состоянии. После того, как медик что-то там поколдовал, боль начала отступать...
Пардо сам нацепил Андрею наушник переводчика и спросил:
— Жив?
— Вроде бы... — ответил тот, осторожно ощупывая голову.
— Вот и хорошо. Что опять?
— Амо прервал контакт, когда его инъектором кольнули...
— Прекрасно, — буркнул инспектор. — Но, хотя бы показания приборов более-менее нормальные, так что... А тебя чего скрутило?
Андрей с трудом сел, продолжая держаться за голову:
— Не знаю. Вдруг страшно заболела голова.
— Ну-ну... — недоверчиво протянул Пардо. — И сейчас болит?
— Нет.
Отлично. Кстати, новость есть.
— Какая?
— Совет доволен результатами казней. Сегодня резолюция пришла, вынести тебе благодарность. Что ж, с удовольствием это сделаю. — Пардо встал и протянул ладонь: — Позволь пожать тебе руку, Андрей! И выразить большую благодарность от имени Союза!
— Рад стараться... — вяло ответил Андрей, пожав крепкую лапищу инспектора.
— Повысить тебе зарплату?
— Если хочешь. Я почти никуда ее и не трачу. Жена иногда что-то покупает, а я спокойно как-то к этому отношусь.
— Ладно. Хочешь схему лингватора?
— Чего-чего?!
— Ну лингватора... Переводчика-универсала, которым пользуемся. Хочешь его схему?
— Нет. Пока нет. Потом посмотрим, — ответил Андрей. — Отправь домой, а?

...Сон пришел не сразу. Андрей дождался, когда Настя ушла на работу, и лег, не раздеваясь. Вертелся, крутился, но так и не заснул. А в голове все время крутились слова, сказанные гуманоидом. 
Так и не уснув, Андрей сварил себе крепчайший кофе и уселся перед ноутбуком. Открыл файл и принялся набирать текст, описывая события прошедшей ночи. И вдруг сообразил, что пишет совсем не то, что надо. С удивлением перечитав еще раз большой кусок написанного, Андрей пошел за второй порцией кофе. Выпил его там же, на кухне. Неторопливо выкурил сигарету, смакуя каждую затяжку. Тщательно затушил окурок, стараясь не думать о прочитанном. И вернулся обратно...
Текст не изменился. Только Андрей не помнил, что думал об этом, когда писал...
«...Желтые побеги травы, которая росла возле русла высохшей реки, манили запахом Первых Дождей. Я спустился к руслу, чувствуя предстоящую встречу. И чуть не опоздал... Свиртта пришла вовремя, как и обещала. Красивая. Я невольно залюбовался ее тонкими пальцами. А какие у нее сегодня восхитительно накрашенные жвала. Мой любимый цвет! И мне пришло вдруг в голову, что Свиртта — красавица. Но спариваться я не буду...
Как она кричала... Я до сих пор наслаждаюсь звуком ее голоса. Мне стало даже немного жаль, когда вырезал ее дыхательное горло. Это особо лакомый кусочек, кто понимает. Откусил и замычал от удовольствия... Боги будут рады!
Отрезав левую руку, я положил ее на камень, приготовленный в качестве жертвенного стола. Радуйтесь, боги! Я, ваш слуга, приношу жертву!..»
Андрей почувствовал, как горячий комок взорвался в мозгу...
Что это?
А пальцы вдруг зажили своей жизнью, продолжая выводить текст:
«Вовремя я успел! Первые фиолетовые капли дождя упали на камень. И вдруг хлынул ливень. Жертва принята! Я заплакал, как маленькая особь, глядя с любовью на Свиртту, которая даже предположить не могла, что ей выпадет. И отрезал ее голову, как знак особой чести перед богами. Положил ее на камень и склонился в поклоне, позволяя дождю омывать мою...»
Андрей закричал, стараясь остановить пальцы. Дернулся, вытянулся на стуле, превозмогая боль в голове, и свалился вместе со стулом на пол, опрокинув столик вместе с ноутбуком. Пополз на кухню, чувствуя, что сейчас отключится, и попытался дотянуться до телефона. Но не смог...