Хранители Дорог (ч.3)

И опять похожий сон...

Мне снился дом. Не мой, правда. Большой, уютный дом с черепичной крышей и большими окнами. И еще одна странность, которая меня напугала — в доме было много дверей. Разных: больших, маленьких, с ручками, тоже разными. У меня в руках была связка ключей. Я хотел открыть двери, но не мог найти замки. Приходила Тат, молча усаживалась на просторной стеклянной веранде, кутаясь в огромный плед, и наблюдала за мной. Я злился, что не могу найти замки, а она только улыбалась. Я швырял ключи на землю, но они снова оказывались у меня в руках. И было тихое солнце, неспешное и светло-зеленое почему-то. И ветер. Я видел, как он качает ветви деревьев, но не ощущал его дуновения. Тат... а может, и не она... подходила, обнимала меня и показывала куда-то рукой. Я смотрел и видел тот же дом, только со стороны.

— Дима?

Я проснулся и сел. Посмотрел на Тат:

— Скажи мне, а почему не существует завтра? Ведь оно есть?

— Есть.

Она присела и долго, задумчиво, рассматривала меня. Вздохнула и погладила по щеке:

— Завтра существует. Но только завтра.

— Опять философия? — улыбнулся я.

Прикосновение к моей щеке оказалось неожиданно приятным...

— Нет, Дима, не философия. Ты сам подумай. Все измеряется настоящим моментом. Вот сейчас — это сейчас. Минуту назад — это было минуту назад. Завтра существует, только оно еще не пришло. То есть субъективное завтра есть. Я бы могла сказать, что ты пришел из завтра, применимо к моему времени жизни, но ты пришел уже из настоящего, которое было в момент твоего прихода.

— У-у-у, как все запущено, — расхохотался я, и откинулся на спину. — Я окончательно потерялся, Тат.

— Да чего же тут непонятного? Все измеряется настоящим моментом, сказала же! Ты как маленький, право...

Мне показалось, или она и вправду рассердилась?

— Ты самый молодой из нас, понимаешь? Вряд ли здесь появится человек, который бы утверждал, что он пришел из далекого будущего, гораздо более далекого, чем твое время. Потому что есть настоящее, а завтра — оно будет только завтра. Определенный завтрашний час, день, месяц, год — это всего лишь еще будет, понимаешь? Оно есть в планах, но еще не свершилось. Есть предположения, какой там будет жизнь, но это опять-таки субъективно. Нет будущего, нет завтрашнего дня, это все придет позже, станет настоящим моментом. Прожив определенный час, ты скажешь — вот он и наступил, верно?

Картинки срослись в одно целое... Как все просто...

— Значит, если сейчас придет кто-то, и скажет, что он из двадцать пятого века — он лжец?

Она кивнула головой:

— Ага. Самое интересное, что здесь проходят лишь люди из прошлого. Не было ни одного из будущего.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Но объяснить вряд ли смогу. Это мне еще мой отец рассказывал.

— Давай потанцуем? — предложил я и протянул ей руку.

— Вдвоем? Это как?

— Научу.

Я тихонько запел и закружил ее в медленном танце, обняв за талию. Она положила руки мне на плечи и несмело улыбнулась:

— Смешной ты, Дима. Это не танец, это какое-то кружение обнявшись.

— Зато приятно, — парировал я.

Она положила голову мне на плечо.

— Танцуете? — спросил неизвестно откуда появившийся Люм. — А мне можно?

Тат отпустила меня и стала лихо выплясывать с Люмом, причем выходило это у них довольно синхронно.

— Здорово! — восхитился я. — Ты умеешь танцевать ее танцы?

Люм остановился и вытер выступивший пот:

— Да нет, это я ее своим танцам научил. Скучаю ведь по дому. А там, бывало, как соберемся всей общиной, да как начнем танцевать... Что там моя женушка поделывает, интересно?

— Люм... ведь это было давно... — осторожно сказал я.

— Это ты так думаешь! — вдруг стал угрюмым Люм. — Для меня это время навсегда мое. Живое и настоящее. Вот если бы открыть Дорогу назад... туда...

Он закрыл глаза и зажмурился, продолжая говорить:

— Это ведь моя жизнь. Посели меня в своем времени — погибну, ей-Богу, погибну, в этом ты прав. Не приспособлен я для твоего времени. Я ведь трудяга, понимаешь? Мне нет ничего дороже моего поля, моего урожая... моей земли, семьи. Я родился там, и мое детство было хорошим. Это навсегда останется моим, Дима. Я хочу туда... — Он вытер кулаком выступившие слезы и как-то устало улыбнулся. — Просто домой хочу. Для меня каждый прошедший день незаметен. Прошел день, два, пять, год — здесь не чувствуешь. Здесь вообще ничего не чувствуешь. Кроме одного, чего никак не предусмотрела Природа. Тоски. Щемящей, ломающей душу тоски. Сколько раз я выл... Вон, она знает, — кивнул он на Тат. — Только не помогает вой этот самый. Скольких переправил на руках на их Дороги, а вот сам себя не могу... Я устал. Устал...

Он ушел, как-то сгорбившись и не оборачиваясь. Тат смотрела ему вслед и грустно улыбнулась:

— Я его могу понять, сама тоже очень скучаю по дому. И особенно по брату.

— Тат, скажи мне... — я заглянул ей в глаза. — А ты не задумывалась, что вы здесь уже так давно, что ваше время уже исчезло? Я имею в виду, что...

— Я знаю, что ты имеешь в виду, Дима, — ответила она. — Но пойми одно — мы же живы. И память жива. Я помню все — до мелочей, до капельки. Раз уж Мать-природа вытворяет такое, то почему она не может сохранить во временной консервации наше время? А вдруг я сейчас возьму и вернусь? К себе, в то же время, в тот же час?

— Как?

— Не знаю. Но ведь тот Проходящий, как его? Леонардо? Ведь он уже умер, не так ли?

Я кивнул.

— Но ведь ты видел его? Он жив. Он проходит сквозь Время и возвращается обратно!

Я задумался... а ведь верно!

Девушка помолчала и тихо сказала:

— Поэтому я и верю, Дима... Верю, что настанет момент, когда вдруг почувствую боль, у меня потемнеет в глазах — и я окажусь дома. Отец будет тормошить меня и плакать. Брат будет радоваться и обнимать меня. Соберутся старейшие, чтобы поприветствовать дочь Мораса, которую забрали к себе Боги и вернули обратно. Я верю, что вернусь, Дима... И для меня всегда есть тот, мой мир. И никто не смеет говорить, что его не существует.

Она повернулась и пошла.

— Тат...

— Что? — остановилась она.

— Прости...

— Ты-то тут причем? — пожала она плечами. — Я ведь тоже устала, Дим.

Я проводил ее глазами и вздохнул.

Мысль забилась в голове, и я вздрогнул. Интересно, а получится ли? Закрыл глаза.

Сосредоточился. Вспомнил тепло тела Тат, когда танцевал с ней. Вспомнил ее дыхание.

Провел рукой по воздуху, ища среди сотен оттенков тепла тот один, который принадлежал ей. Вот... нет... или этот?.. или тот?..

Тоненький, терпкий, нежный. Непривычно одинокий. И красивый, пахнущий морем и тоской...

Сердце забилось быстрее. Так, теперь вот так. Поймать, удержать, схватить и вцепиться. Ниточка испуганно сжалась, ускользая. Но затихла, когда я нащупал и основательно вцепился в нее пальцами.

Запульсировала, забилась, пытаясь закрыться, но было уже поздно. Я открыл Дорогу. Оглянулся и шагнул в приоткрытую щель.

Море. Небо. Тишина. Словно видишь все через какую-то прозрачную призму.

Каменистая, истертая тысячами шагов дорога. Идущая куда-то за холмы. Там, я знаю, маленький город на берегу моря. За ним еще один. Я наклонился и подхватил горсть песка. Он был настоящий, этот песок, но какой-то мертвый, что ли...

Пустота обволакивала меня, сжимаясь. Сопротивляясь моему вторжению.

Появился мужчина, высокий, с кувшином на плече. Остановился, разинув рот, и уставился на меня. Бросил кувшин, который разбился на крупные куски, и побежал прочь со всех ног.

Я сдался. Повернулся и шагнул обратно. И только сейчас почувствовал, как ослабел...

— Дима!

Меня тормошили. Я открыл глаза и улыбнулся Виргинию:

— Осторожно, ты из меня сейчас всю душу вытрясешь...

— Ты с ума сошел! — воскликнул он. — Ты где был?!

— Дорогу искал.

— Чью? — ошалело уставился на меня Виргиний. — Здесь что, Проходящий был?

Я молча открыл ладонь. И с нее на пол посыпались крупинки песка. Падали на пол. И медленно таяли, вспыхивая зеленоватым цветом. Подскочила Тат, выхватила у меня из руки песок и поднесла к носу. Медленно подняла глаза, полные слез:

— Море...

— Ты где его взял?!

Казалось, что Виргиния сейчас хватит удар.

— Я открыл Дорогу, Вир. Зашел туда. И взял там этот песок. Потом вернулся обратно...

Тат заплакала. Пришел Люм, долго смотрел, как светится песок, исчезая потихоньку, помолчал и прижал девушку к себе:

— Нет. Это невозможно. Ты бы умер там, если это не твоя Дорога.

— Но я там был!

Теперь они втроем молча смотрели на меня.

Я сел, устало пожал плечами:

— Ваше право — верить или нет. Но теперь, кажется, знаю, что делать...

 

Мне и вправду пришла в голову мысль. Дикая мысль. Интересно, а у меня получится поиграть с Природой так, как она играет с нами?

Вир усмехнулся и поплотнее запахнулся в свою накидку:

— Ерунда все это, Дима. С Матерью-природой не поспорить. Создала она нас такими.

— Но ведь и дети бывают непослушны, помнишь? — Я обнял его. — Все будет хорошо.

— Ну, и слава Юпитеру, — улыбнулся Вир. — Только смотри, Время — оно капризное...

Он ушел. Я потянулся за ним, запоминая его тепло. Прикоснулся к руке Люма. Он пожал руку в ответ:

— Не знаю, о чем ты думаешь, Дима, но спасибо, что понял.

Он сел на пол и закрыл глаза, прижав ладони к лицу.

А я...

А я тоже закрыл глаза.

Представил себе море. Теплое, густое, тягучее, будто пластилиновое. Попробовал рукой, запоминая свое состояние, ощущения. Встал и пошёл по поверхности, собирая руками густую пустоту. И начал вертеть ее в руках, будто кубик Рубика. Сворачивая грани так, как хотел я, а не кубик. Пустота сопротивлялась, отказываясь крутиться по моему желанию. Но я был настойчив.

И вдруг что-то поменялось, неуловимо и стремительно. Я запомнил и это состояние, когда шел по воде. Осталось одно — я побежал. Да, побежал. Я представил себе три скорости передвижения. Как я стою, иду и бегу.

Остановился посреди волнующейся глади и оглянулся. И увидел себя, сидящего на берегу и трогающего море рукой.

Себя, идущего по волнам и собирающим пустоту руками.

И себя, бегущего по волнам...

Значит — смог. Я пошел обратно, коснувшись рукой себя бегущего, собрал застывшую пустоту из рук у идущего себя и присел рядом с собой первым.

Вот теперь можно попробовать.

 

Я вспоминал тепло и дыхание Тат. Снова нашел ту ниточку, капризную и непослушную, но уже знакомую. Потянул за нее, раскрывая Дорогу. Вернулся в свое тело, сидящее на берегу, поднялся и стал удерживать открытую щель.

Шагнул назад, представив, как продолжаю стоять, вглядываясь в туман впереди. Кажется, море волновалось, и над ним ползли тяжелые облака. Истертая тысячами шагов дорога продолжала уходить за холмы.

 

Я потрогал свою ладонь, все еще помнившую тепло руки Люма. Пряный, резкий запах тоски и боли. Где же ты, Дорога?

И снова из сотен и сотен линий и нитей искал одну, которая хранила воспоминания о том, кто прошел через Время. Ниточка спряталась за сотней других. Отозвалась на мое прикосновение и тихо дрогнула, сопротивляясь так же, как и нить Тат. Стала более живой, будто соскучилась по прикосновениям к ней. И поддалась...

Я шагнул к своему телу, идущему по морю, вошел в него и вернулся обратно. Открыл Дорогу Люма и вгляделся. Туман. Мелькнул лучик солнца вдалеке, проскользнув сквозь туман, и осветил поле. С пожелтевшей травой, склонившейся до земли. Невысокие приземистые домики, покрытые глиняной черепицей. Аккуратные деревца вокруг. И тишина. Кажется, раннее утро. Покой и умиротворение...

 

Я прикоснулся к своему лицу, вспомнив вздох Виргиния, который коснулся моей щеки. Провел ладонью по воздуху, споря с липкой пустотой, прячущей его тепло. Словно тяжелая, пыльная книга со склеившимися страницами. Я сдул пыль и тишину и принялся терпеливо листать книгу в поисках нужной страницы. Эта... нет... здесь? А здесь? Отзовись, ниточка, я знаю, что ты есть! Открыл еще страничку и нащупал нагромождение нитей и линий, словно сплетенных в огромный клубок. И так же терпеливо начал распутывать его, дотрагиваясь до каждой нити. Нет, не та... и не эта. Или вот эта?

Я нашел ее совсем случайно в связке холодных и пульсирующих линий. Она не отреагировала на прикосновение, но я знал, что нашел ее. Синий запах спокойствия и колючий запах безнадежности. Стойкая волна радости, что жив. И обволакивающая нежность любви к своему миру.

Его ниточка вдруг ожила, распахнувшись, как маленький цветок.

Я догнал себя бегущего и вернулся. Открыл Дорогу Виргиния, снова вглядываясь в туман. Каменная улица, неспешно гуляющие люди. Колонны больших зданий, украшенные письменами и скульптурами богов. Его Богов, которым он продолжал верить. Верить и ждать...

 

Теперь я мог держать в руках их Дороги. Все три. Я держал с помощью рук и своей воли, усмехаясь попыткам пустоты закрыть их. Не нужно. Отпусти...

И отошел, наблюдая за самим собой. Прочертил линию в воздухе, отыскивая теплый свет. Зеленый, струящийся, открывающийся лишь тем, кто нашел свою Дорогу. Всего лишь тоннель, помогающий перейти неведомую грань, удерживающую любопытных от вторжения во владения Природы. Которые она бережет, выбирая тех, кто достоин пройти свою Дорогу. Не думаю, чтобы она очень обрадовалась тому, что один из ее детей вдруг научился ломать преграды...

Меня затрясла крупная дрожь, когда пальцы нащупали в темноте густой, искрящийся поток.

Сначала сверкнул тонкий лучик, жадно скользнувший по пальцам, запястью. Точка света становилась все ярче, послушно расширяясь по моему желанию. Я взмахнул рукой, разделяя свет на три части и направляя лучи к трем неподвижным фигурам, замершим в разных позах...

Тат тихо вскрикнула и протянула ко мне руки. Я знал, что она видит то, о чем скучала столько лет. Пойдем, девочка, твоя Дорога, стертая тысячами шагов, так давно ждет твоего прикосновения...

Я мягко подхватил ее и занес в открытую щель. Так же нежно уложил на каменную дорогу. Вдохнул терпкий, соленый воздух и улыбнулся:

— А знаешь, я так и не научился танцевать твой танец. Зато всегда буду помнить твое тепло, девочка моря. Не ходи больше одна по неизведанным дорогам. Береги себя, ладно?

Наклонился, поцеловал ее в волосы, пахнущие ветром, и пошел обратно. Постоял немного, глядя, как ее подхватывает светлый поток, и медленно закрыл Дорогу... Провел рукой, проверяя, и повернулся к Люму.

Он что-то забормотал и посмотрел наверх. Да, дождь. Такой, как ты любишь. Теплый и настойчивый. Пойдем, старина, твой дом уже заждался тебя, изнывая от тоски по хозяину. Твое поле тоже соскучилось по твоей заботе...

Я обхватил его руками и поднял — он стал почти невесомым. Зашел в открытую Дорогу, прошел несколько шагов по траве и остановился, оглядываясь. Утро. Покой и умиротворение. Медленно опустил Люма на землю и пожал руку:

— Вот и все, Люм. Ты будешь, наверное, еще долго просыпаться ночами, тихо крестясь и вспоминая какой-то кошмар, где ты был в неведомом мире. Где ты помогал странникам искать их дороги. И где ты любил свой дом и свою жизнь. Будешь радоваться, как ребенок, каждому лучу солнца, постучавшемуся в твое окно. Живи, Люм, не вспоминай эти игры Природы. Не нужно оно... Прощай, француз!

Тело вздрогнуло. Радужное сияние разогнало туман, приподняло и понесло его куда-то, как широкая, неторопливая река. И береги себя, Люм...

Я тщательно закрыл его Дорогу. Убрал руки и вздохнул, ощущая, как болят руки от усилий...

Виргиний лежал, свернувшись клубком на полу. Словно уснул. Веки подрагивали, будто он видел сны. А может, и видел, не знаю. Да и не хотел знать.

К чему подглядывать в чужие сны?

Он засопел, когда я поднял его и, прижав к себе, понес к Дороге.

Жизнь в его мире кипела. Люди ругали и благословляли богов. Торговались, любили и ненавидели. Строили огромные храмы и считали, что такая жизнь — вечна. В чем-то они были правы, все мы в своем времени вечны. Цезарь готовился к походу в дальние страны. Граждане развлекались в аудиториумах, радуясь каждой победе гладиаторов. И никому не было дела до того, что один из них просто застрял где-то на стыке времен, помогая таким же, как и он, заблудившимся, пройти к своей Дороге. И никому не было дела до того, как он тосковал по этой кипучей, немножко бестолковой жизни.

Я опустил его на каменную мостовую. Люди проходили сквозь нас, ни на миг не споткнувшись. Спешили по своим делам, здоровались друг с другом и шли дальше.

Виргиний беспокойно заворочался. Я посадил его и обнял:

— Вот и все, Вир. Это твой мир. Ты дома. Будь осторожен, обещаешь? Ты и сам знаешь, что ничего не будешь помнить. Люди будут смотреть на тебя, как на сумасшедшего, когда ты им будешь рассказывать о том, что тебе снятся странные миры с зелеными звездами. Но ты все равно будешь счастлив, Вир. Ведь ты там, где любят тебя и где любишь ты. И пусть твои боги хранят тебя, гражданин Великой империи гордых римлян!

Вир улыбнулся и протянул руку. И крепко сжал мою ладонь.

Я повернулся и ушел, бросив последний взгляд на кипящую вокруг жизнь. Свернул Дорогу и закрыл глаза.

Сжал пальцы, обрывая нити, которые будут теперь хранить следы и воспоминания о трех Дорогах.

И медленно опустился на пол...

Пол дрогнул.

Ослепительная зеленая вспышка ударила по глазам, лишая возможности думать.

И все. Стало тихо-тихо.

И немного больно...

 

Ослепительно-холодное небо. Не бывает таких небес, я почему-то это знаю. Как и знаю, что у солнца не бывает лучей ярко-зеленого цвета.

Пучок водорослей, две ракушки. Море нехотя лизнуло ноги и исчезло.

Тишина. Такая, словно ты купаешься в озере, тихом и спокойном, задерживаешь дыхание и ныряешь. Опускаешься на дно и лежишь, крепко зажмурив глаза. А тишина давит, норовя залезть во все поры твоей кожи.

Покой, уютный и расслабляющий. Когда ты, долго проспавший, открываешь глаза, наступает умиротворение — ты выспался. Ты снова полон сил. И впереди еще целая вечность, в которой предстоит сделать еще столько дел...

Боль. Не та, которая переворачивает, безжалостно пожирая тебя изнутри. А тихая, бесконечная — о чем-то безвозвратно утраченном, о том, что ты когда-то любил и потерял. Осенняя, грустная боль, мягкая и беззащитная...

Пустота еще сопротивлялась, обволакивая все зеленым светом, будто защищалась от вторжения в мир, где она была полноправной хозяйкой.

Я поднял руку, разглядывая пальцы, которые стали полупрозрачными и светились изнутри. Что-то мягкое, бесконечно нежное и неумолимо сильное приподняло меня и понесло. Мысли таяли, не успев развиться. И постепенно стало так тепло-тепло, будто ты наконец-то согрелся в сильный мороз. Будто что-то баюкало, отрезая от ненужного.

И я сдался, понимая, что назад дороги уже не будет...

Даже любимых детей иногда наказывают.

Зато я был счастлив, как никогда.

У меня ведь получилось, правда, Тат? Люм, ты не осуждаешь меня за то, что я пошел против Матери-природы? И не надо так улыбаться, Вир, ты ведь прекрасно знаешь, что я тоже по-своему прав... Негоже держать в плену собственных детей.

Я улыбнулся и раскинул руки.

Поток ласково подхватил меня и понес туда, где меня ждала Вечность.

Ну, и пусть...

 

***

 

— Ой, мам, смотри! — Маленький мальчик поднял голову к ночному небу. — Какая яркая звездочка!

— Где? — раздраженно спросила женщина и тоже подняла голову.

— Вон, посмотри! Ну, вон та, зеленая-зеленая! Видишь? Смотри, как она светится!

— Не болтай глупостей! — устало бросила женщина. — Зеленых звезд не бывает!

— Бывают! — запротестовал мальчик и заплакал. — Я ведь видел ее!

— А ну, хватит реветь! Не то будешь наказан, — строго сказала женщина и взяла мальчика за руку. — Пошли, нечего пялиться на какие-то там звезды!

Мальчик молча подчинился, кинув последний взгляд на небо, где уже таял след зеленой звезды, прочертившей в небе яркую полосу, которая теперь медленно пропадала в темноте...