Мальчик с двумя лицами (Александр Дёмин)

1.
Владивосток конца 80-х — начала 90-х.
Я ненавидел этот город. За никогда не горящие фонари. За ямы с грязной водой, в которые в темноте вляпывается нога. За ветер, нахально лезущий под кожу куртки и хватающий ледяными пальцами за шкуру.
Ненавидел, и не мог без него. Потому что у него свой запах — соли и пота, у него свой звук — резкий и грубоватый, свой вкус — креветок и дешёвого хлеба. Он звучал своей собственной музыкой — ночных шагов, подвалов и предместий, наплывающих на центр.
И я любил этот город за лето и пляжи, за ласковый летний ветер с моря... Хотя какого с моря? Этот город летом и сам — море, с любого края, с любого конца. Он сам полуостров, и состоит из сплошных мысов, впивающихся в воду, бухт и пляжей. В автобусах кондукторши объявляют:
— Бухта Тихая! Бухта Анна! Бухта Парис! Бухта Аякс! Маяк!
Каждый ясный день в нашем городе нужно хватать и, как золотую монету, прятать в кошелёк памяти. Потому что потом придёт милая, нежная, тихая осень, а за нею... И, промёрзший и злой, будешь ты доставать оттуда эти монеты летних дней и тратить, тратить... День за день: на серый и грязный — зелёный и солнечный. Золотых монеток, к сожалению, не всегда хватает. Кошелёк пуст, а травка не зеленеет, и солнышко не блестит. И по клумбам тёмные выбоины — «Городу от мэрии».
Я обожал этот город, потому что в нём жил человек, перед которым я безусловно преклонялся.
От меня городу — этот миф.

На склоне Орлиной сопки в Голубиной пади жил Дэйв, и он не хотел быть инженером. А выучился он на инженера. Ну, не свезло парню! И ковыряясь в какой-то лаборатории тогда ещё политехнического института имени товарища Куйбышева, и всё думал, чем бы другим заняться. Но таким, чтобы было в кайф. Сидел Дэйв однажды в своей лаборатории, пил водку и вдруг услышал, что кто-то за окном играет на гитаре и губной гармошке. Вышел на улицу, чтобы прогнать, и увидел мальчика с двумя лицами. Одно лицо рот открывает и поёт и ещё в гармошку дует, а другое всем язык показывает. Голос у мальчика вроде не очень, и играет так себе, а всё вместе хорошо получается:
— Где песни берёшь? — спросил Дэйв.
— Сам пишу, — скромно ответил мальчик.
— Погоди, — сказал Дэйв. — Я тут быстренько. И даже водку допивать не стал, а улетел в Питер. Пошёл он на улицу Рубинштейна, пожал руку БГ, Цою, Шевчуку, Майку Науменко. Сказал им, что он президент Владивостокского рок-клуба. Так появился на рок- карте России ещё один рок-клуб. 
Когда Дэйв вернулся, мальчик всё ещё стоял под окном. Дэйв снова к нему подошёл, протянул руку и сказал: «Давай знакомиться. Я — Дэйв».
— А я — Дёма, — ответил мальчик, но руку не протянул, потому что продолжал играть на гитаре.
— Я твой менеджер, — сказал Дэйв, — и ещё президент Владивостокского клуба.
Так рок-клуб появился уже во Владивостоке.

В принципе, Саня Дёмин был хорошим мальчиком. Небольшой, крепко сбитый, ладненький, с плоским лицом, под которым на шнурочке болталось другое плоское и ехидное лицо — какого-то заморского коричневого божка, вываливающего большой широкий язык из узкой щели рта. Про Саньку даже во всесоюзном литературно-публицистическом альманахе «Парус» написали: «Моряк с гитарой». Что он в школе, мол, даже не то революционером, не то хулиганом был. Но это потом. После того, как Сашка японский язык выучил и стал в моря ходить. С иностранцами там беседовал, жизнь им облегчал в круизах. А они за это его на губной гармошке играть научили. Потому что на гитаре бренчать он уже немножко умел. И песни писать. И ещё петь песни голосом Боба Дилана. Поэтому на вопрос, что такое Сашка Дёмин, я всегда отвечал: «Смесь Боба Дилана и Саши Чёрного. Только фамилия — Дёмин».

Дэйв сказал Дёме, что нужно стать лауреатом, и спонсировал его поездку на Шамору. Там Приморский краевой комитет ВЛКСМ проводил «Приморские струны». Сорокалетняя толстая комсомолка в тельнике с маленьким красным лениноголовым знаменем на гороподобной груди делила прибывших на чистых и нечистых. Входящие пели о дельфинах, крабах и одиноких осинах. Комсомолка закатывала глаза от наслаждения.
Дёма спел тоже. Полпесни. Ну, допустим, о кофе из вчерашних окурков. Или о тех, кто пришёл позже — «смеси Кикабидзе и Челентано». Профиль на значке возмущённо отвернулся. Возможно, чтобы не дышать парами от семисот семьдесят седьмого портвейна, который Саня хлебнул, чтобы преодолеть врождённую скромность. Комсомолка сочувственно констатировала: «Вы не наш. Идите к рокерам».
— Девушка, зачем так грубо? Лучше бы на... отправили.
Комсомолка возмущённо выдохнула, и Саньку вынесло могучей воздушной струёй. Рокеры разожгли свой собственный костёр, и, честное слово, у этого костра песни были веселее, чем у бардствующих комсомольцев. К ним стали перебегать спутницы бардов в таких же форменных тельниках, с такими же широко распахнутыми в мир добрыми глазами. 
Интересно, что санины песни потом долго ещё пели в КСП города, а он ужасно не любил наивные глаза и тельники кээспэшниц, а «кээспэшник» стало у него самым пределом презрения.

2.
Дэйв стал возить Дёму на рок-фестивали. Чтобы избавиться от стеснительности, Дёма продолжал употреблять «Три семёрки», но не всегда мог рассчитать дозу. Потом его выносили на сцену, ставили на ноги, зажимали пальцы на грифе, и он начинал играть на том аккорде, который оказывался в тот момент под пальцами. Подобная техника игры до сих пор остаётся никем не освоенной.
На рок-фестиваль в Иркутск поехали втроём: Дёма, Дэйв и Кот Соломенный. Кот поехал как звукач, хотя обычно он тоже писал песни и пел их вместе со Здвигом в «Третьей страже». В Иркутске Дэйв внимательно следил, чтобы Дёма не пил больше, чем он сам. Всё, что больше, пил Кот. Поэтому перед концертом он был самым пьяным.
Самое чумовое в Иркутске было быть «фуфаечником»: ходить в валенках, норковой шапке и телогрейке. «Фуфаечники» стояли лениво на всех углах и лишь эпизодически меняли расслабленную растянутую позу на другую не менее расслабленную, обращая ко всем одну и ту же фразу: «Ну-уу, ты-ыы, ээ-таа, брат...» Другую половину Иркутска составляли жлобы. Жлобам бить «фуфаечников» было скучно, потому что те даже как-то и не сопротивлялись. Западло им было... Поэтому свалившимся на город рокерам жлобы сильно обрадовались, а организаторам пришлось гостей охранять.

Когда почти трезвого Дёму доставили на концерт и препроводили в гримёрную, никто и представить не мог, во что это выльется. Дэйв спокойно ушёл тусоваться, едва соображающий Кот отправился знакомиться с пультом, а Дёма, непривычно одинокий, сидел в гримёрной и размышлял, чем бы заняться. Вот тут-то открылась дверь, и вошёл жлоб, цыкнул зубом и, почти как «фуфаечник», начал: «Ну, ты это, брат...». Тут он узнал Дёму и сделал соответствующий вывод: «Ага!». Дёма понял, что сейчас будут бить... Но когда через полчасика Дэйв зашёл за Дёмой, он увидел, что на сцену его придётся транспортировать обычным образом: на столе стояла батарея пустых пузырей, а незваный гость обнимал кандидата в лауреаты и втолковывал ему, что это только «фуфаечники» и комсомольцы хотят, чтобы победил кто-нибудь из местных панков, а все нормальные мужики горой стоят за Дёму, потому что он настоящий мужик и свой в доску. Жлоб пригодился, чтобы помочь Дэйву вынести на великого рокера современности на сцену. А Коту в это время объясняли, как работать с пультом: «Это двигай, и здесь нажать можно, а вот тут не надо, и на эту кнопку не дави. Понял?» Кот понимающе кивал, потому как вообще был парень покладистый, а говорить было трудно, потому что перед тем, как что-то сказать нужно же подумать, что сказать. А голова болела, и утром деньги кончились, и поспать не дали, и быстрее бы назад в гостиницу... Поэтому и кивал Кот не очень активно, но очень осторожно.

Дёму вынесли, установили вертикально, зажали пальцы на грифе. На этом аккорде он сыграл три песни. Возможно, никто не догадывался, что это три песни, потому что куплеты их нахально переползали из одной в другую, перемешивались. А Саня был не в состоянии контролировать одновременно руку, чтоб она по струнам не промахивалась, и текст. В сюр происходящего въезжал один Дэйв, но он давно привык, и только в очередной раз давал себе мысленные клятвы бросить Дёму на произвол судьбы и заняться кем-нибудь другим. Наконец, этот аккорд публике стал надоедать и она принялась вопить:
— Дём! А ты другие аккорды знаешь?
— Знаю, — согласился Дёма и передвинул пальца на другое место.
Коту в это время стало окончательно скучно двигать переключателями там, где разрешили, и он решительно ткнул пальцем туда, куда сказали, что нельзя. 
Это был Звук! Дёма звучал так, как «Квинам» не снилось. Если бы хоть одна падла сказала, что он хуже кого бы то ни было, жлобы разнесли бы зал вдребезги. Лауреат № 1 Иркутского рок-фестиваля был определён. Самое интересное, что о том, что он не только выступил, но и выиграл, Дёма узнал только вечером. Когда проспался.

3.
Во Владивостоке фестивали тоже проводили. Под завязку забивались залы. Билетов, кстати, продавали только половину, и покупали их только те, кому не западло было платить. Ну, а если в кармане не было ни копейки, можно было идти и так.
Во Владивостоке точно знали, что круче рок только в Питере. Потом мы. Потом Свердловск там, Москва. Вот ещё Магадан тоже очень хороший город. Лучшими командами города были, кроме Сани, «Третья стража», «Туманный стон», «Депеша». И было ещё десятка три команд послабее, вроде «Муми Тролля».
На концерты приходили комсомольские лидеры, которым, с одной стороны, было указано влиять на молодёжь, а с другой, слушать такую антисоветчину и пессимистячину было невмоготу. Сначала они выходили на сцену и объясняли, почему мальчики играют не то и не так, а потом, устав от свиста, стали посылать вместо себя записки без подписи. Записки радостно зачитывались для любопытствующих зрителей самими выступающими.
После концерта народ сбивался в кучи и шёл продолжать до утра в какой-нибудь тёплый гараж, где выпивалось недопитое, допевалось недопетое и доигрывалось недоигранное.

4.
Дёма снова появился с побитой мордой. С ним эпизодически это происходило. Аккуратно залепленный пластырем фэйс, тем не менее, для сцены не годился. Или настроения не было. Сбросились на пиво и пошли за ДКМ на солнышко. Было рано, сцену топтал второй дивизион. Массы фланировали туда и обратно. Прилетел Илюша Лагутенко, ухватив бутылку, радостно сообщил, что стал первым, кто раскрутил себя в Японии.
— Это как? — не понял Дёма.
— А я кассету свою за триста иен в дансинге сдал, — охотно поделился опытом Илюша.
Пиво было вкусное, солнце ласковое, и в зал совсем не хотелось. Жаждущие подходили и подходили, так что скоро осталась одна, последняя бутылка. Припёрся Ник Рок-н-Ролл.
— Пива дайте.
Ник всегда был каким-то невежливым мальчиком. Это я понял уже при первой встрече, в «Шоколаднице», которая одно время стала местом тусовок. Тогда он требовал от народа, чтобы кто-нибудь набил ему морду. Поскольку были только свои, желание Ника не осуществилось, хотя, если бы оно было искренним, мог бы прогуляться чуть ниже, по Океанскому до Ленинской, и получить искомое без труда.
Пиво ему отдали. Кстати, я тоже на него нацеливался... Но жаждущих у нас всегда понимали. Им где-то даже сочувствовали. Такая вот, блин, национальная черта. Поэтому Ник забрал остававшуюся бутылку и провозгласил:
— Мужики, я сейчас... Идите смотреть... Такое покажу...
В «такое» я не верил, но, куда все... Одному-то что делать?
...Полуголый Ник выскочил на сцену. В руке он держал бутылку, открыл её о край сцены, отхлебнул, а потом стал поливать пивом первые ряды. Мы, к счастью, были далеко. Когда она опустела, он звезданул её о стойку микрофона, подобрал осколок и им стал резать себе руки и живот, стряхивая капли крови вниз, на зрителей. В связи со всем происходящим, текст и музыка, как это и было для него обычно, стали несущественны.
Он подскочил к нам снова в фойе. Оживлённый, радостный.
— Ну как, мужики? Как я сегодня дал?!
— В кайф, Ник! — ответил Дёма и повернулся ко мне за поддержкой, но не нашёл. А когда Ник отошёл, спросил:
— Не понравилось?
— В следующий раз, когда он на сцену полезет, пусть предупредит заранее: я керосин и спички ему приготовлю.
Хотя, может быть, мне просто было жалко пива? 

5. 
Мне чуть-чуть легче: день рождения в самом конце этого зимы — в начале апреля.
— Саня, в субботу ко мне придёшь?
— Эт-то чего? С гитарой?
— Пошёл ты в задницу! Себя принеси. Я тебе о гитаре чего сказал?
И когда все уже в сборе, и нет, кажется, смысла ждать, под неотзвучавшим звонком стоит Дёма с гитарой и сумкой, в которой лежат гармошки.
— Не опоздал?
А через полчаса, после третьей рюмки под гомон необязательного разговора:
— На кухне попоём, а? Я тебе песню написал.
Мы пели. Остальные приходили перекурить и оставались.

— Джон Леннон сказал мне раз,
Прищурив свой хитрый глаз:
«Пора подводить итоги...»

А девчонка по кличке Задница
Мне сказала: «Проснись, идиот!
Ты уснул в семидесятом
И спишь пятнадцатый год.
Оказались пустою сказкою
Все мечты о всемирном роке».
И вильнувши тем,
За что получила кличку,
Мне поставила «Моден Токинг».

За окном была апрельская ночь 1985 года. Из окон на город падал голос Тома Андерса. Мы уже знали, что рок-н-ролл мёртв.

6. 
Первым с концертом приехал «Телевизор» из Питера. Рекламы почти не было, и зал стал заполняться только на второй день. Сидя после концерта и отказавшись от «чего покрепче» водки, «телевизоры» с интересом рассматривали разместившихся пообок девушек. Во время первого же перекура поинтересовались: «А вот девушки рядом..?»
— Действуйте.
Вернувшись за стол, они стали действовать. Естественно, успешно.
Потом стали приезжать остальные — «Алиса», «ДДТ», «Чайф», малоизвестные группы Москвы и Питера. Большинство из них непременно посещали хату Дэйва.
Приехал и Мамонов. Столь подвижный на сцене, Петя «на хате» засел в углу, лениво махнул рукой на предложенный «чпок» (стакан со смесью пива и спирта, закрываемый сверху ладонью и доводимый до пенообразного состояния резким ударом о колено, после чего немедленно потребляемый) и предоставил возможность говорить своему басисту и по совместительству пресс-секретарю Липницкому. Липницкий бросал в толпу провинциалов тезисы об эстетической позиции и не отрывал взгляда от задницы сидящей насупротив него леди. Зад, истинно, был изящен. Леди в конце концов снизошла и сменила стол на колени возжаждавшего. Липницкий смолк и дал возможность проявить себя аборигенам.
Стараясь понравиться, Дёма наяривал. Пел песню за песней и заглядывал Мамонову в полуприкрытые глаза. Тот отгородился и даже просто вежливым быть не хотел. Наконец,
разлепил губы и родил: «Майк приедет — Майку понравится».
Злой, как чёрт, Дёма влетел в кухню, хватил два «чпока» без паузы и продолжил «домашний концерт», словно успокаивая себя своими собственными песнями. Не пытаясь уже нравиться никому. Как обычно, кухня вскоре оказалась забитой перекочевавшими.
А потом мы шли по тёмной улице, и много выпивший, но трезвый от злости Дёма орал: «Это всё наш долбанный провинциальный менталитет. Понравиться им хочем! А им на всех нас нас... ть!»
Майк приехал. И Саня спел ему «Майк, подари мне свой блюз». И песни Дёмы Майку действительно понравились. И Дёма подарил ему свою чёрную майку с иероглифом «ничто». Они вместе пели и пили. И уехав, Майк не забыл Сашку, а постоянно требовал от организаторов фестов в «европах», чтобы они пригласили Дёму. И когда Дёма надирался, Майк выносил его на сцену. Вместе с «Зоопарком» Дёма записывал свои песни, а Майк и его жена присылали подарки сыну Дёмы.
Почему Дёма не вышел на уровень известности сегодняшних «мумиков»? Потому что продолжалось это совсем недолго. Умер Майк. Дёма поехал его хоронить. Но это грустная история, и право на неё есть только у самого Дёмы.

Я бы сыграл тебе этот блюз,
Но в губной гармошке песок.
Я бы сыграл тебе этот блюз,
Но в губной гармошке песок.
Песок, в котором
Захлебнулось эхо
Наших с тобой голосов