САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.42 — Очко своей команды-2)

Опустошительным самумом нёсся я прочь от вокзала. Пятнадцать минут — это ведь до фига времени: целых девятьсот секунд! Успею! Успею!

Сразу за эстакадой я влип в светофор. Тот самый, благодаря которому я встретил Кузьминичну. Красноглазое чудовище играет против меня — понял я отчётливо и ясно. О, этот светофор только прикидывается тупым аппаратом! На самом деле, это демон западла! Он едва не подставил меня под разборки с перестрелкой, а теперь — жрёт моё время! И чавкает! Десять секунд! Двадцать! Шестьдесят! Да сколько же можно! У меня их и так мало! Когда же ты, говно такое, нажрёшься? Когда же скомандуешь себе — хва...

Зелёный! Бегом! Мимо «Садко» я пронёсся не оглядываясь, но отметил, что ни звуков стрельбы, ни милицейского оцепления не наблюдается. Но это ни о чём не говорило! Времени-то прошло мало! Это мне, торопыге, кажется, что целая вечность.

Пацан в фотоателье явно обленился. У него, гада, заканчивался рабочий день, и он шевелился, как знойная медуза. Мои фотографии он искал целую вечность — с первого раза не нашёл, начал во второй. Со стола на меня издевательски смотрели знаменитости. «Мы-то, чувак, всего достигли, — словно говорили мне их сосредоточенные рожи. — А ты, лузер, тусуйся. Пижон мелкий».

— Рабочий день вообще-то закончился, — сказал пацан за стойкой. — Заходите в понеде-э-э...

Этот гадёныш, не скрываясь, зевнул прямо мне в лицо.

— Сколько?! — взревел я. — Сколько времени?!

— Ну, без пяти.

Триста секунд! Успею.

— Вопрос жизни и смерти! — захрипел я. — Ищи!

— Где же вы ходили? К самому закрытию приш... О, вот же ваше фото!

На квадратиках ч/б фотографий смотрел в мир глупый, ещё не изведавший смертельной опасности и фатальной спешки Конь. Наивный дурак! И как же я изменился меньше, чем за час!

Теперь бегом... Дворами, огибая припаркованные машины, заборами, вдоль огромного, бесконечного и — не того! — корпуса Дома прессы. Наше здание состояло из двух корпусов, соединённых между собой катакомбами подземной типографии — это я то ли уже знал, то ли ещё нет.

Секунды... Мгновения... Тяжелое дыхание, захотелось вывалить язык. Вот уже — уже! Вот мой корпус. Лестница, тяжёлые двери.

Стоп! А водка для кадровика? Я слетел обратно, вниз по лестнице, и, помогая себе руками, словно в воде, понёсся к ларьку. Понимая, что поздно! Поздно. Роскошный лимузин превратился в тыкву и придётся оформлять временную регистрацию неведомым мне способом.

Пряча уже не нужную бутылку водки за пояс штанов, под куртку, я знал, что она — уже не нужна. Всё. Опоздал, проебал. Можно и не торопиться.

Обратно, к редакции, я еле плёлся. Дыхание сбилось, по лицу стекал пот, очки покрылись плёнкой пара от дыхания.

Теперь-то, когда время вышло, демоны западла оставили меня в покое. Зачем суетиться? Дело сделано. Можно переключиться с Коня на какого-нибудь другого бедолагу. Кто там ещё не озападлённый?

И они, эти инфернальные сущности, совершенно явно исчезли. Потому что мне стало везти — запоздало и бессмысленно. Мной не заинтересовались менты на проходной. Лифт тоже — стоял пустой, и на первом этаже. Но что толку? Такая удача была сравнима с западлом.

На этаже я вместо кабинета отдела новостей, свернул налево, к отделу кадров. В редакции с наступлением конца рабочего дня что-то неуловимо изменилось. В кабинетах слышался глухой рокот — в такт Rammstein`у из окошка бухгалтерии. Словно вполсилы колотили там-тамы войны. Я ускорил шаги. Отдел культуры миновал по широкой дуге, тем более, что оттуда грянул вопль — такой издают у телевизора футбольные болельщики, когда на экране забивают. Ну, или не забивают.

Миновав логово врагов, я вытащил бутылку из-за спины. Ещё не хватало кадровику так вручать (я надеялся на чудо!). Скажет: из жопы достаёшь бутылку свою, сам пей. И будет прав! Нет! Я помещу бутылку аккуратно, под мышку, прижму левой рукой. Вот так.

Отдел кадров оказался закрыт. Я толкнул, подёргал. Закрыто. Ну, вот. Здравствуй, оформление временной регистрации. Гнусной бумажки, без которой здесь, говорят, никуда.

— Закрыто! — гаркнул голос у меня за спиной.

Я не ожидал, перепугался, подпрыгнул, в прыжке повернулся. Мне казалось, что кричит за спиной мой кудлатый недруг-культураст. А вдруг драка? Я автоматически прикрыл предплечьем очки, чтобы по возможности въебать правой.

Но меня испугал вовсе не перхотливец из отдела культуры. Передо мной, шагах в двух, стоял кадровик. Видимо, он вышел из туалета, потому что отряхивал руки. Кадровик был такой старый, что казалось, что даже ногти у него — седые.

И одновременно я осознал, что произошла катастрофа, что бутылка водки выскользнула у меня из-под мышки, что она летит прямо на пол. И с этим надо было что-то делать.

Ко мне вернулось (а на самом деле никуда не уходило ещё с побоища в сортире) замедленное восприятие времени, благодаря которому я получил невероятную возможность производить очень быстрые движения.

Я понимал, что руками поймать эту бутылку не успею. Но можно было что-то сделать другими частями тела. Я попытался перехватить её коленом, но получилось только голенью. После удара (боли я не ощутил) о большеберцовую кость поллитровый снаряд, вместо того чтобы грохнуться на пол, взмыл к потолку. Я попытался поймать его руками, и это почти удалось, но добыча выскользнула, полетела вбок. Мало того, я, как теннисист направил её — куда? В окно. Прямо в стекло. И если сначала, падая на пол, бутылка могла и уцелеть, то сейчас, с приданным ей ускорением, скоротечная и печальная судьба этого сосуда (из-за которого я, вообще-то, и опоздал) не вызывала сомнений. Конечно, эта ёмкость с западлом заслуживала такой участи. Но неизбежное надо было предотвратить.

Не хватало ещё, чтобы я стёкла в редакции побил водочной бутылкой! Это — точно позорное возвращение в Краснодар!

Как-то, ещё школьником, я раздобыл в одном геленджикском ларьке значок с Брюсом Ли. Вообще-то, покупая, я решил, что это Цой. Но и так оказалось неплохо. 1 сентября я прицепил значок на школьный пиджак. «Брюце Ли!» — одобрительно цокали языками знатоки. Впрочем, были и такие, что читали написанное, как «Брюки Ли».

И вот сейчас, совершенно поневоле, пришлось и мне становиться Брюсом Ли. Я отрешился от всего. Теперь в этом мире существовали только я и летающая бутылка. Мне надо было не дать ей упасть. Но как?

Я уже знал. Я выбросил вперёд и вверх правую ногу, поймал — поймал! — бутылку на плюсну стопы. Ботинок смягчил удар. И вот сосуд уже не летел в окно. Он нёсся в противоположную сторону, чтобы вписаться в стенку и там разби... Я прыгнул. И, наконец-то, в прыжке, смог перехватить этот снаряд. Прижать его к груди. А уже потом обрушиться на пол. Куртка смягчила падение.

Валяясь на полу, я перевёл дыхание, поднял глаза и — неизбежное! — столкнулся со взглядом кадровика. И глаза этого старика были совершенно офигевшими.

Конечно, каждый ли день в стенах солидного учреждения устраивают такой цирк с конями (Конём) и трюками? Какова должна быть реакция нормального начальника отдела кадров? Открыть рот, закричать: «Пошёл на хрен отсюда, акробат недоделанный!»

— Это вам, — сказал я, поднимаясь с пола и протягивая кадровику (Геннадьичу, вспомнил я) бутылку, как букет цветов любимой девушке.

Может быть, это смягчит сердце этого старого, скрипучего хрыча? Как-то повлияет на неумолимый вердикт?

Старик Геннадьич взял бутылку, снова впился в меня испытующим взглядом и, наконец, открыл рот. Я зажмурился. Нет, пожалуйста! Только не позорное возвраще...

— Значит, спортом занимаешься? — спросил седой кадровик.

Я хотел ответить чистую правду, а именно — сказать «нет», но какой-то сверхразум вмешался в процесс произнесения тлетворной хуйни (что я уже собирался сделать) и заставил язык, зубы, губы озвучить неожиданное:

— Да, конечно!

Заставил мимические мышцы изобразить улыбку.

И — я не мог этому поверить — смутное подобие ответной улыбки прорезало суровое лицо старика-кадровика.

— Пошли! — сказал он и заскрежетал ключом в замке кабинета.

Мы зашли. Геннадьич махнул рукой на гостевой стул, сам уселся во главе стола.

— Я сразу понял, что ты — спортсмен, — веско произнёс Геннадьич.

Ножницами он вырезал из листа с фотографиями глупого Коня два снимка, выдавил из заскорузлого пластмассового цилиндра несколько капелек силикатного клея, влепил одну фотку в бумажку «Личное дело», другую — о да! — в красную корочку с золотой надписью «Творческая интеллигенция». Печать здесь, печать там. Затем кадровик подул на свежий оттиск, помахал им в пыльном воздухе кабинета.

Я сидел напротив, сам не верил в своё счастье. Значит, я всё-таки успел? Да охренеть! Рассказать кому...

— Поздравляю, журналист Конь!

— Спасибо! — выдавил я и встал, чтобы уйти.

— Не так быстро! — пресёк мою попытку кадровик. — А поговорить?

Я не верил глазам: он сворачивал пробку принесённой мне бутылке. Что тут происходит? Наверное, естественному течению событий лучше не мешать. Но о чём он хочет говорить со мной? О том, какой материальный ущерб собственности редакции я предотвратил? В любом случае, это стоило послушать.

Геннадьич разлил водку в две чашки. Оделял щедро, по полчашки. Я сглотнул. В животе у меня снова рычал, надрывался хищный зверь. Словно услышав это, кадровик достал из ящика стола початую упаковку печенюшек.

— Держи, пан спортсмен, ха-га-га! — веселился кадровик.

Мы чокнулись. Водка была чудовищна. Хотелось стиснуть веки, помереть — такая это была гадость. И её было много, она всё не кончалась — тёплая, хотя и с мороза, вонючая и, казалось, маслянистая. Я протолкнул её внутрь себя, схватил печенюшку — одну, вторую, третью. Я не мог остановиться. Заесть, зажевать этот кошмар. Набить желудок.

— Кушай, кушай, спортсмен, — похохатывал Геннадьич.

Он был чему-то счастлив.

— Вот находят же иногда хороших людей! — продолжал кадровик. — Молодых, энергичных, спортивных! Для которых слово «футбол» — не пустой звук! За футбол!

Снова пришлось пить. О божечки! Когда же этот ужас кончится! Впрочем, вторая пошла чуть лучше. В голове приятно загудело.

— Футбольную команду нам создашь, — ликовал кадровик. — Проявишь организаторские способности. А то алкаши одни — никто спортом заниматься не хочет. А ведь есть бойцы. Есть! Тот же Гыргылхыр, в твоём отделе, — сидит, орясина бессмысленная, а так к делу его пристроим. Нападающим. Или в защиту поставишь. Тебе виднее. Ты капитан!

И в третий раз заплескалась в чашках водка.

— Турниры-то — проводятся! А мы никого выставить не можем. Но теперь у нас есть ты! Вздрогнем!

— За очко своей команды! — произнёс я.

— Вот! Орёл! Правильно говоришь. Золотые слова!

Я не могу больше пить. А-а-а! Уже не стесняясь, я принялся заталкивать в рот печенюшки, поглощать их, давясь сивушной сухомяткой.

— А знаешь ли ты, орёл Конь, что я могу поговорить с Михалычем? — Теперь подобревший кадровик уже заговорщически подмигивал. — По поводу — знаешь чего? Спортсменам же положены доплаты. Мы найдём лазейку вам, орлам, зарплату повысить. Спортивные выплаты через бухгалтерию проведём, а? На 50%, а?

Я икнул.

— Да для такого дела и 75% не жалко!

Четвёртая — ух, бр-р-р! — тяжело, беззакусочно обрушилась в желудок. На месте моего желудка я бы сошёл с ума. Впрочем, водка кончилась.

Геннадьич выстрелил взглядом в направлении двери, и я понял, что пора проваливать.

— Разрешите приступать? — спросил я, не по-спортивному неловко поднимаясь со стула.

— Дерзай, орёл Конь! Ух, мы им зададим!

Стены словно играли моим телом в пинг-понг. Я перелетал между параллельными бетонными конструкциями, как шарик в игре «Арканоид». Но я был дико счастлив.

***

— Что?! — не верил Головлёв. — Ты?! Ты выпил с Геннадьичем?!

Про Мэрилин Мэнсона он поверил быстрее.

— Да! — пробулькал я (человеческая речь теперь давалась мне с трудом). — А ещё я знаю, как повысить всем...

Я обвёл рукой всех коллег.

— ...всем нам зарплаты!

— Пиздишь, бродяга, — высказался Лысый.

— Сукой буду, — заявил я. — На 75% процентов.

— Эх, бля, понесли Кони вороные! — сказал Проблеск.

— А на каком основании? — спросил по делу Кукурьев.

— На основании того, что мы станем играть в футбольной команде, — выпалил я скороговоркой. — Я буду ваш капитан. Геннадьич назначил.

Повисла тишина. Каждый обдумывал, калькулировал.

— Так мы же уделаем отдел культуры! — ошалело произнёс Головлёв.

— Бля. В натуре, — согласился Проблеск.

— Обррррхррррфррррахррр! — прорычал Гырхылхыр.

— Конь, ты — гений! — воскликнул Кукурьев. — Нет, я знал, что ты хороший человек. Но в первый же день — забухать с Геннадьичем! Повысить зарплату всему отделу! Это фантастика, пацаны.

— Качать Коня! — завопил Проблеск.

Надо бежать, понял я. Но моё пьяное тело плохо меня слушалось. Меня схватили, опрокинули, но не на пол — на сцеплённые руки коллег. А потом я полетел к потолку.

Это было чудовищно. Вестибулярный аппарат зашкаливало, желудок выворачивался и завязывался узлами. «Прекратите!» — хотел закричать я. Но рот мой заполнила жгучая жидкость с твёрдыми вкраплениями... Ох, мамочки! Не думай об этом, Конь! Не открывай рот!

Когда, целую вечность спустя, меня вернули на твёрдый пол, я, почти не ощущая его ногами, стал перемещаться в сторону отдела кадров. Там, около вражеского отдела культуры была дверца с треугольником вершиной вниз.

Я успел. Почему нет? Сегодня я был красавчиком. Это мой день!

Когда я, почти протрезвевший, вернулся в кабинет, Головлёв наливал всем рижский бальзам.

— Держи, Конь, это тебе. Герой! Заслужил!

После жуткой тёплой водки рижский бальзам был, конечно, амброзией.

— Разминаемся перед банкетом, — сказал Проблеск. — Уже через полчаса начнётся.

— Я не останусь! — сообщил я. — У меня Мэрилин Мэнсон!

— Так ты ж его вчера видел, — прищурился Головлёв.

— А сегодня — концерт. У меня вот — билеты!

А не проебал ли я билеты? Я залез во внутренний карман. Нет, вот они, рядом с новеньким удостоверением.

— Вот!

С билетов смотрел чудовищный Мэнсон в багровом цилиндре. Эмоция на его лице была примерно той же, что у кадровика, когда тот решил, что я — спортсмен.

— Вот тебе делать нечего, Эдька! — захохотал Кукурьев. — У нас тут, на банкете, свой Мэрилин Мэнсон обязательно найдётся.

— И Мик Джаггер, — добавил Проблеск.

— И Оззи Осборн с «Каннибал Корпсом», — присовокупил Лысый.

— Не-не, пойду! — сказал я.

Эти славные ребята, мои коллеги, не хотели отпускать меня, своего героя.

— Приезжай после концерта, — сказал Кукурьев. — Мы будем здесь. Вместе домой поедем.

— Так поздно же концерт закончится, — усомнился я.

— До полуночи мы — точно тут, — успокоил меня Кукурьев.

На том и решили.

Совершенно счастливый герой-спортсмен нёсся к метро. Он ещё успевал на «Проспект Мира», где назначена встреча с Илоной — офигительно красивой голубоглазой брюнеткой.

Меня — спасибо бальзаму — почти не штормило. И двигался я относительно ровно. Летел!

Уже на эскалаторе я понял, что снова не позвонил домой. Это было непростительно. Но я слишком счастлив для того, чтобы влипать в семейный скандал. Завтра. От Кукурьева. Первым делом! Позвоню!

Я спустился, прошёл в центр зала. Понял, что ехать мне — в сторону «Менделеевской», одну остановку.

— Здорово, уродец, бре-ке-ке! — раздалось за моей спиной.

Я обернулся, и Столбняк усмехнулся мне хищной улыбкой.