neon Йоко Онто 02.12.22 в 15:26

Сосед (часть 1)

 

Он был моим соседом и все, что я испытывала к нему, казалось преступлением. Потому старалась обмануть себя, придать желаниям отвлеченный характер — я влюблена в некоего несуществующего романтического героя просто похожего на него. Провальность этого замысла была в том, что когда я видела его на лестничной площадке, принц, живущий в моем сознании, стремительно сливался с живым человеком.

Что делать с этим чудесным совпадением я не знала, но казалось, что мне приставили электрический провод, и теперь единственная моя задача — унять дрожь. С одной стороны боялась своей совершенно неуправляемой реакции, а с другой не могла противиться ей. Это противоречие я носила в себе, как скороварку на которой удерживают клапан сброса давления.

— Не хорошо, это надо прекращать, у него жена и ребенок. — Уговаривала я себя.

— Ну, я же только гляжу на него, смотреть никто не запрещает.

Но другой голос, в общем-то, тот же самый мой голос, но более откровенный, не дающий себя уговорить, шептал:

— Ну, зачем ты врешь, ты готова к действиям, как только представиться возможность. Разве ты не хочешь, чтобы он погладил твою задницу?

— Замолчи! Я не хочу слышать тебя, ты все врешь, я хочу только иногда видеть его.

Мы с мамой жили в обычной хрущевке, он с женой и ребенком за стеной, в соседней квартире. У нас было две комнаты, а они ютились в одной. Но мне казалось, что они живут в тесном раю, а я тоскую в пустынном одиночестве на сорока квадратных метрах.

Мама прислушивалась к их жизни, комментировала звуки:

— Слышь, Лен, орут. Поорут — перестанут. Так все устроено. Мы с твоим отцом тоже ругались, мирились. А раз он мириться не стал, ушел и все. А они помирятся — ничего страшного.

Но я радовалась их скандалам, не желала ему мира с женой, хотя было и стыдно за свои разрушительные стремления. Казалось, что только я могу дать ему настоящее спокойствие, мне от него ничего не нужно — близость и все. Я не буду ругаться из-за денег или уборки квартиры, я буду просто послушной тенью, следующей за его намерениями.

Только я знала ключ к его душе, жена не могла его знать, иначе бы никогда не ругалась с ним. Мне захотелось сказать матери какую-нибудь гадость, чтобы она отвлеклась от разговоров о восстановлении их семейного мира.

— Мам, а у нас в колледже парень от передоза умер.

— Ленка! Как! Зачем он это сделал?

— Что значит зачем? — Я наслаждалась её глупостью. — Это само происходит, раз и все, и на небесах. Может оно хорошо.

— Что хорошо, дура! Ты понимаешь, что говоришь!?

— А что лучше? Всю жизнь ругаться и щи варить?

Мать замахнулась на меня мокрой тряпкой, которой терла кухонный стол, в лицо полетели брызги.

— Что ты понимаешь в жизни!

— Ничего! Пойду, покурю.

— Ах, ты уже курить начала! Скоро колоться будешь!

Курить я начала из-за него. Я знала, что это единственный способ находиться рядом, хотя бы на время выкуренной сигареты. От сигарет приятно кружилась голова. Я выслушивала, когда хлопнет соседская дверь и через минуту выходила с утомленным видом. Мы мало говорили, я просто не знала о чем говорить с взрослыми мужчинами, мне казалось, что их интересы лежат в недоступных областях: устройствах механизмов, перестройке мира, мужской дружбе.

Когда я выскакивала за дверь, он уже стоял у окна — высокий, как Железный дровосек. У меня была такая сказочная книжка в детстве — «Волшебник изумрудного города», там разные герои искали недостающие им душевные качества. Железный дровосек, долговязый человек из металла искал сердце — доброты. Мне он очень нравился, может я и влюбилась в соседа, потому что он похож был на него — длинный и неловкий в движениях, словно не освоивший растянутое тело.

Я вжималась в угол, когда он был близко, одолевало стеснение. Он смотрел на меня желтыми как у ястреба глазами. И хотелось, чтобы меня закрасили зеленой краской под цвет стены.

— Как звать?

— Лена.

— Лена. Что-то много Лен развелось. Куда не плюнь все Лена, да Лена. Или меня они только преследуют? — Не дожидаясь ответа, он опять повернулся к окну. Его лицо в профиль было немного вогнутым, как молодой месяц и только горбатый нос как клюв хищной птицы торчал вызывающе.

Тут только я сообразила, что выскочила из квартиры в слишком домашнем наряде, в бледном от многочисленных стирок халатике, купленным во времена, когда я доигрывала в куклы. Раньше я выходила курить, а для меня это было целое свидание, одевалась продуманно и тщательно. Мне стало стыдно, но он оценил это иначе, вдруг обернулся и посмотрел на мои ноги. Спрятать мне их было некуда, сжала так плотно, что они слились в единый русалочий хвост.

И я прочитала его взгляд, хотя никакого опыта у меня не было, но тут, видимо, сказался древний опыт, передаваемый всем рожденным женщинам. Блеск желтых глаз дал мне надежду. Мне хотелось шагнуть к нему сразу, чтобы он не расчленял меня на отдельные привлекательные места, а принял целиком, с моими желаниями и проблемами. Но, понятно, что это слишком большое требование, пусть хотя бы так, постепенно отношения приобретут целостность.

— Ты давно живешь здесь? — Спросил он, вновь уставившись в окно.

— Я родилась тут.

— У меня дочка тоже здесь родилась. Учишься?

— Учусь.

— Какие у тебя красивые губы, мне нравится, когда у женщины большой рот.

Не очень понятно, чем хорош большой рот, я сама завидовала маленьким кукольным ротикам, но было приятно, что он отметил меня.

— Мне идти надо. — Что делать и говорить я не знала, для первого раза эмоций было слишком много.

Прошмыгнула в квартиру. Мама встретила меня холодным молчанием.

При проблемах с матерью я убегала к Юльке, моей подружке, я познакомилась с ней в колледже, около года назад. Она нравилась мне своей наглостью и жадностью к удовольствиям. Я, как герои сказки про Железного дровосека, хотела получить эти качества себе.

Она жила с бабушкой, толстой старушкой считающей единственной задачей воспитания — накормить досыта. Еды в доме было всегда чрезмерно много, особенно меня удивляли блины с жареной колбасой и луком, но, замечу, что это довольно вкусно.

Раскормить внучку ей не удавалось, худая и вертлявая, она интересовалась только танцами и ухажерами.

Я рассказала ей про соседа и единственный разговор с ним.

— Ха, губки понравились, говоришь. Он тебе в рот дать хочет. Отсоси ему и он твой!

Мне показалось, что я это сама прекрасно знала, только не решалась озвучить и именно эта постыдная мысль испугала меня.

— Чего насупилась? Не сосала никогда? — Юлька продолжала куражиться над моей невинностью. — Ну и дура. Подсадишь его на это, никуда не денется. Только надо уметь. Ща банан принесу, покажу.

Я молча просмотрела мастер класс с бананом, стараясь скрыть заинтересованность и старательно запоминала дурацкие советы.

Вообще я нуждалась в ней, ее прямота облегчала мне жизнь. То к чему я должна была годами себя готовить и обдумывать, она предлагала сделать сразу, без всяких рассуждений.

— Порнуху хочешь глянуть? Ща включу.

На экране я появлялись огромные мужские члены, которые женщины обсасывали, упоительно закатывая глаза, потом они впускали этих монстров в себя просто захлебываясь от удовольствия — выглядело фальшиво. Настоящий ужас на меня произвело, то она пустила его себе в задницу, просто надрываясь в крикливом восторге. Мне напоминало это хирургическую операцию, нарушение целостности тела, то чего человек должен избегать любой ценой.

— Ну, что? — спросила Юлька с вызовом.

Я пожала плечами.

— Не для тебя? Ничего, ничего. Влюбишься и в задницу дашь.

— Это больно?

— Ну, да, не очень-то. Но мужикам нравится, типа все запреты пройдены, вся его.

— Они все этого хотят?

— Хрен его знает, я не веду статистику. Но в определенный момент делают тебе предложение. Можно, в принципе, и отказать. Но там уж смотри сама.

От ее слов веяло роковой необратимостью. Казалось, я должна смириться с тем, что все это произойдет со мной.

Моя мама была просто одержима чистотой. Она застилала кровать и диван старыми байковыми одеялами, стирала их каждую неделю, хотя кроме нас двоих на них никто не сидел. Эти бледно — розовые одеяла я помнила с детства, они были неизменны как восход солнца, хотя стали ветхими и тонкими. Еще мама была одержима стиркой моих трусов, она признавала только белые, самые простые. Главное, это ослепительная белизна, которая достигалась всеми доступными способами. Она их гладила, и стопкой складывала у моей кровати. Трусы были стикером чистоты, а то, на что они надевались, по ее мнению, требовало предельного контроля. Она покупала мне их сама, но несколько промахиваясь с размером, рассчитывая на детские габариты. Ее причуды мне нравились, хотя натягивала их я с трудом, но они не висели нелепыми складками, а повторяли очертания моих бедер скрупулёзно и безупречно. А если надеть колготки! Я становилась упругой и блестящей как русалка, мне так нравилось смотреть на себя в зеркале. Но я не знала мнения о своей фигуре со стороны, мама и Юлька не в счет, только мужчина дает женщине настоящую оценку, отдает ей свою энергию, я хоть и смутно, но догадывалась об этом.

Его руки лишали меня воли. Да, когда я видела эти огромные ладони с выпуклыми суставами и сетью набухших жил — хотелось умереть. Я понимала, что, если он коснется меня, воля растает и моя борьба за нравственность исчезнет. И он коснулся...

Ничего он не касался, это я только мечтала, завернувшись в одеяло, которое и должно было заменить его объятия. Каждый раз, когда мы курили вместе, он стоял и смотрел сквозь желтое от грязи стекло на молодую весну. Задавал ничего не значащие вопросы. Хмыкал на мои ответы. Я мечтала...

Уже зеленая сыпь новорожденных листьев побежала по березам. А у нас все застряло, заклинило между моей нерешительностью и его равнодушием. Я часто плакала и призывала на помощь случай. Но случай нельзя вызвать словами, его оживляют действием.

Как-то раз, когда отчаянье еще не так измучило меня, раздался звонок в дверь:

— Лен, открой дверь! — Мать крикнула из кухни.

Я открыла и увидела его жену.

— Мама дома?

— Дома.

— Ты Лена?

— Вроде как да. — Я с подозрением отнеслась к ее появлению, не узнала ли она чего о моих тайных желаниях?

— Мама про тебя много говорит, жалуется.

— Пусть жалуется, у нее работа такая. — Я пропустила ее на кухню, а сама закрылась в комнате.

«Значит они с матерью спелись. Интересненько к чему это приведет. Даст больше минусов или плюсов. Мать может наболтать всякой чепухи про меня. Но и я могу что-то узнать». — Размышляла, глядя как весенний ветер вдруг разозлился, тряхнул голые уродливые тополя, взметнул пыль на асфальте и вдруг разом ослаб, притих. Снег еще оставался в тенях у забора и за желтой хлебной палаткой, его всю зиму туда сгребали дворники, и теперь он основательно засел там, истекая грязными ручейками.

Мать вызвала меня в кухню.

— Познакомься это Лена, наша соседка, а то живем-живем и все никак не узнаем друг друга, раньше так не было.

«Так вот откуда его слова об окружении Ленами, забавненько выходит» — я коварно мечтала выведать побольше у этой большегрудой тетки.

Я молча наблюдала, как мать вытаскивала чашки ленинградского фарфора в косую синюю сеточку, как она говорила, что он сделан в память о блокадном небе, пересеченном огнями прожекторов. Мне же эта сетка напоминала скорее ажурные чулки, а чашки в перевернутом виде — замороченные чашки бюстгальтера.

Разговор начался с привычных жалоб на жизнь, это был надежный способ сближения малознакомых людей. Видимо неустроенность, есть то немногое, что сплачивает в мире. У нас в городе это имело оттенок настоящего мазохизма, счастливые люди воспринимались подозрительно. Можно с уверенностью начать разговор с высоких цен в магазине, перекинуться на квартплату, грязь во дворе, вспомнить тех, кто всем этим руководит — сразу найдешь искренний отклик у самых разных людей.

— Работаешь — работаешь, а ничего не заработаешь. — Сетовала мать, хотя я знала, что она собирает деньги в кармане старой синтетической шубы, «гробовые» как когда-то говорила моя бабушка.

Мать всю жизнь работала и чего-то от кого-то ждала, ждала от отца, что он взвалит на себя все зло мира, отгородит от больших проблем, а она тихонько будет выполнять свои маленькие обязанности, что говорить — затея провалилась с треском, отец ушел, когда я была совсем маленькой. Настоящей причины разрыва я не знала, а в то, что говорила мать, не особенно верила.

С возрастом она вдруг стала ждать внимания от государства, так как в ее жизни оно осталось единственным «мужчиной», что будет замечено ее скромное существование и облагодетельствуют подачками. И это, разумеется, не произошло.

Она трудилась на хлебозаводе с семнадцати лет. К сегодняшнему дню «оптимизация» производства достигла рекордных показателей — хлеб стал малосъедобным, а на зарплату прожить было нельзя. Спасал только огород и бесплатная мука, потихоньку выносимая матерью в качестве бонуса за многолетнюю работу.

Соседская Лена опрометчиво помянула тему плохого хлеба. Я возликовала — сейчас сцепятся. Но вместо этого затянулось нудное препирательство на тему кто виноват — работники или руководство.

Мне стало совсем скучно. Чувства мои были настолько взбаламучены, что я никак не могла сказать, что я хочу — унижения соседки, унижения матери с ее бесконечными советами, или просто полной ругани только ради того чтобы разрушить их устоявшиеся понятия и отношения в которые мне так трудно протиснуться со своим мнением.

Но и остаться в стороне мне бы не хотелось, было важно узнать темную сторону жизни моего возлюбленного — жизни с женой. Это очень волновало, я хотела извлечь ключи к его пристрастиям и привычкам, получить обходной, магический путь к его душе, темная дорога, но воспользоваться ей очень хотелось.

Мать всегда говорила о том, что я должна хорошо выйти замуж, в этом основа женского счастья. Но любовь она считала опасной ловушкой, обольстившись которой можно разрушить чудесные перспективы устойчивого существования. Меня пугали эти идеи инженерного подхода к жизни, лишенные сущности — любви. Физическая любовь вносит в жизнь хаос, а любовь отвлеченная — к кошкам, всяким там убогим и далеким калекам, это иное, так говорила мне мать, это порядок, в этом польза душе.

Она хотела оспорить то единственное, что могло изменить мою жизнь, осветить ярким светом, предложив взамен «хлебозавод» или что-нибудь в этом духе. Меня выбешивал такой подход.

Я разглядывала свою тезку и сравнивала с собой, стараясь не упустить никакой мелочи. Он, мой любимый, выбрал ее когда-то, а значит, надо быть внимательной:

«Её темные, чуть вьющиеся волосы против моего русого хвоста — что лучше?

Карий лошадиный глаз или голубые глаза сиамской кошки?

Высокая грудь или моя мучительная пустота, когда хочется под бюстгальтер засунуть эти чашки ленинградского фарфора?»

Но она иногда проговаривала тайны общения с моим любимым, и я пыталась извлечь из этого пользу.

— Он, Серега мой, пить стал много, да он и раньше бухал. Но они все бухают, кто не бухает? — Лена посмотрела в окно, словно пытаясь окинуть взором наш маленький город, наполненный алкоголиками. — А кто не пьет, тот закодирован, злые как псы, не знаешь, что хуже.

— Леночка, ну уж так. Так все живут, ничего не поделаешь, доля такая. — Отвечала мать глядя в темный коридор у меня за спиной.

Стало жутко от такого утешительного фатализма. Стало отвратительно, что его смешали с толпой пьяниц. Захотелось убежать или заткнуть уши, только не видеть такого будущего. А каким я его видела? Да, никаким. Именно, что я не хотела его видеть, просто ждать неизвестности, пусть так, там остается место для чуда, как казалось, что оно живет в будущем — просто ждет меня. Надо только верить. Мать, казалось, отреклась от чуда, оно и не наступило. А вот соседка эта, не знаю точно, похоже, в процессе отречения.

Разговор их пошел по кругу — проблемы и жалобы, обращенные в пустоту. Я ушла, сославшись на учебу — пусть порадуются моему прилежанию — сама пошла к Юльке.

Ободранный и голый город переживал апрель, ожидая, когда листва прикроет его обескоженность — я не любила раннюю весну.

Слишком я устала от всего неосуществленного, что непременно желает сделаться событием, я устала от поэзии.

Асфальт, казалось, развалился весь и сразу, напоминал реку в ледоход, мне приходилось прыгать с одного куска на другой, как по льдинам. Сначала это забавляло, потом надоело.

Кажется, жители не любили наш город, они считали наказанием быть в нем рожденным. Стремились в Москву, но уже из столицы они иначе смотрели на трогательную провинциальную жизнь, с запахом жареной картошки из окон и сушкой простыней во дворе. Им казалось это неким местом зарождения жизни, пространством вечного детства.

Но для того, чтобы это почувствовать, надо было вырваться из города.

Если ничего не предпринимать, то материн хлебозавод настигнет меня, втянет в свою орбиту, где я буду вращаться до конца жизни, как маленький астероид вокруг остывающей звезды.

Но любовь давала силы, чтобы разорвать эти притяжения. А Юлька обладала странной силой противостоять обыденности, она вдохновляла меня на поступки.

Нижняя губа у нее была будто чуть рассечена, нет, это не выглядело как травма или уродство, а скорее, как резкая вмятинка. Это легкая приоткрытость рта очень привлекательна, казалось, что она всегда готова к поцелую.

Мужчинами это нравилось, мне тоже.

А в остальном — чернявенькая и быстрая, с острым как у землеройки носиком.

Железная дверь дрогнула и от вони кошачьей мочи подъезда я шагнула в запах вечной кухни — успокаивающий и надежный. Мне нравилось это копошение жизни, но и побаивалась искушения навсегда остаться в ее ароматах. Какой запах мне был нужен, не знаю, просто новой жизни, непонятной и неизведанной.

Я с порога вывалила на нее свои беспокойства:

— Юль, тут жена его пришла к матери, прикинь. Типа подружки. Я обалдела, когда увидала ее на пороге. Прикольно.

— Да, это прикольно. Лихо узел затягивается. Вы быстро перегрызетесь, попомни меня. Но зато будут разоблачения и всякая жизнь с выносом грязного белья, типа «Дом два».

— Ты хочешь этого?

— Ну, да. Что мне рыдать начать? Я вот такая наблюдательница. Ты бегаешь, спрашиваешь. Не я же на кухне сижу с вами. Только тебя слушаю. Вот и говорю, что будет. Все твои реверансы в сторону своего мужика вмиг раскусит!

— Тварь, ты.

— Ленк, это не я тварь, жизнь такая, ты правду не любишь. Лести ждешь. Ну, давай! — Юлька развалилась на ветхом диване, раскинула ноги в вытертых до дырок на ляжках джинсах. — Хорошо. Типа бросит он жену и ребенка. Перебежит к тебе. Мать твою мамой называть будет. Но дочка в соседнюю дверь перебегать будет: «Папа, вернись, мама плачет!»

— Мы уедем.

— Улетим на Марс! Ха! Ты, дура. Не строй планов, ничего не строй. Просто нравится — живи ради жизни. Ну, пососи у него в подъезде, сделай себе и ему приятное, опыта наберешься.

Правота у нее была, но с какой-то узкой точки зрения, она напомнила мне мать только с другой стороны. Я верила в свою исключительность, в свой шанс — у меня будет не так. Мне казалось, что обрести счастье можно вне жизненной логики.

Юлька выслеживала все мои желания и сразу выставляла их каком-то разоблачающем, уродливом виде. Конечно, это было самоутверждение на фоне моей беспомощности, но я не могла не признать ее природной проницательности.

Я увидела ее первого сентября переступив порог педагогического колледжа — сумрачного толстостенного здания с усталыми колоннами, выкрашенными еще не просохшим и вонючим рыжим суриком. Я не могу объяснить, почему я обратила на нее внимание, на блеск ее вороненых волос, неестественно сильный, почему-то привлек интерес. Она обернулась сразу, как только мой взгляд зацепился за отражение света на волосах. И сразу улыбнулась мне — губой с вмятинкой посредине. С тех пор она издевалась, над всеми моими мыслями и планами. Я покорно позволяла это делать.

— Ладно, — сказало она примирительно, — ноги у тебя вон какие длинные. Любителей на них всегда до хрена. Мне с моими рахитичными стараться надо сильно, чтобы словить счастья кусочек.

— А давай в Москву сбежим.

— Шлюхами заделаемся? У тебя опыта маловато, давай набирайся по подъездам, а там посмотрим. — Она засмеялась слегка хрипловатым смехом и высунула розовый как у младенца язычок. — Ладно, это ерунда, смотри какую прикольную штуку я нашла.

Юлька взяла со стола книжку в дешевой глянцевой обложке, протянула мне, ткнув небесно-синим ногтем в страницу:

— Читай вслух.

Название странное, без смысла. Книжка с твердыми знаками и ятями, это была современная перепечатка старого издания, для мучения читателей старинная орфография была сохранена.

— «Инкуб — демон мужской природы. В своем изначальном виде бесплотен и почти невидим. Одержим страстью к соитию и невозможностью ее удовлетворить в тонком мире. Посуществу это блуждающий сгусток похоти, ищущий любую возможность воплощения в мире твердых тел...»

Иногда, в конце слова, стоял твердый знак, тогда мне хотелось придать согласной особый утвердительный оттенок, хотя это было невозможно и даже смешно.

— Читай, читай! — Юлька забилась в угол дивана, прижала ноги к груди и смотрела на меня сверкающими, полными восторга глазами. Я пока не понимала ее интереса.

— " Его облик зависит от тайных желаний женщины. Если женщина истерична и боится мужской близости, то он появляется в виде крылатого когтистого демона с восставшей плотью. Если женщина желает быть взятой обманом, то демон приходит в виде красавца обольстителя. Так как он знает тайные желания женщины и выстраивает свой облик в точно соответствии с ними, устоять перед ним невозможно«.

— Круто?!!

— Круто. — Не согласиться было невозможно. — Это будет чистое твое, вообще, ну...

— Да, типа, воплощение твоей мечты без всяких там, бухло внагрузку и, типа, его маме ты не нравишься. Прикинь — мы с тобой как Бивис и Батехед, они там клипы обсуждали, а мы дремучую демонологию. А есть еще вот что!

Юлька вырвала у меня книжку и указала на другую страницу.

«Каждая женщина несет в себе часть суккуба и может воспользоваться его силой...»

— Чо за суккуб? — Спросила я несколько ошарашенная появлением в моей жизни этих средневековых чудищ.

— То же самое что инкуб только бабской природы. Читай дальше.

— " Когда женщина находит своего избранника, суккуб просыпается в ней сам. Хотя некоторые демонологи считают, что это обратный процесс. Когда в женщине просыпается суккуб она находит своего возлюбленного"

— Считай это хрень в тебе проснулась! — Торжествующе прокомментировала Юлька.

 

(продолжение следует)

 

Подписывайтесь на нас в соцсетях:
  • 5
    4
    122

Комментарии

Для того, чтобы оставлять комментарии, необходимо авторизоваться или зарегистрироваться в системе.