Ботинки противно хлюпали. Давно их пора было выкинуть, но это были ботинки отца. А до этого их носил брат. Купил в военторге хваленные американские башмаки и сказал, что сносу им не будет. Вот и нет сносу. Серега не успел даже ободрать кожу на носах, когда его не стало. Упал с перекрытия строящегося дома. Это перекрытие и монтировали. Упал. Весь переломался, а ботинки целы. Он в них был. После похорон мать хотела отдать их соседу, а отец не дал. Сказал: «Сам доношу». Не доносил. Отца нашли на кладбище. Рядом с Серегиной могилой. Лежал рядом, словно спал. Поджал ноги к груди и руку под голову положил. Врачи сказали — инфаркт. Теперь эти чертовы ботинки хлюпали на ногах Настёны. Пока отца обряжали, она сидела и тупо смотрела, как мать машинально гладит их кожу, а когда та опустила их на пол и сунула в них левую ногу, выхватила: «Мне отдай! Всегда такие хотела». Уже десять лет носит. С начала они болтались на ее худых лодыжках и поскрипывали, а вот теперь стали хлюпать. А что делать? И обувь стареет, даже не сносимая. И осень с ее лужами не при чем. Просто пришла пора видать.
Еще утром эти ботинки стояли под теплым боком обогревателя, а Настена спала, прижал книжку к груди, в своей кровати. Пятеро разномастных котят сбились в теплую кучку на одеяле у нее в ногах. И ноги эти были поджаты, чтобы не дай бог, столкнуть во сне это лохматое семейство. Мамки у них не было. Ушла в загул через неделю после окота и не вернулась. Видимо собаки задрали бродячие. Хорошо у Насти отпуск был. Переворошила интернет и выяснила, как спасать слепую пищащую братию. Мать ругалась на кошку и советовала дочери:
— Говорила тебе, утопи сразу! И сейчас не поздно. Глаза еще не открыли. Давай я сама. Куда нам столько? Не прокормим, Настьк.
— Нет. Они теплые и живые! Не дам! — заорала она тогда, а когда мать осела на стул и схватилась за сердце, заскулила, прижавшись к материнским ногам.
— Мам, мамуль, пусть подрастут. Я раздам. Ну, пожалуйста. Как только начнут кушать сами и раздам.
И выходила котят. Грела им смеси из разбавленного молока и желтка. Так и кормила три недели. Когда кошенята глаза открывать начали, Настена радовалась и чмокала их в разноцветные носы. Они ее за мать и почитали. А вот кормилицей однозначно признали Марью. Вечно ворчащую на них, называющую их оглаедами и прорвой ненажёрной, но замолкающей, когда урча от нетерпения, эта компашка набрасывалась на еду. Тогда Марья подпирала щеку кулаком и замирала с, неведомо откуда взявшейся улыбкой, на лице. Иногда Настена ловила мягкий, давно угасший свет в материнских глазах, когда какой-то особенно отчаянный котенок карабкался на колени к матери, начиная еще на полдороге призывно мурчать, да так громко, что поднятая уже и готовая сбросить нахала на пол, рука замирала, а потом опускалась ему на спину.
— Наглец!
В такие минуты Настька всегда надеялась, что мать отменит приговор и его исполнение, но мать была непреклонна: «Не прокормим!»
Настя пыталась пристроить малышню по знакомым, но поздняя осень не то время, когда таких мальцов брали охотно. Да и любителей завести себе «чистокровных дворян кошачьей породы» становилось все меньше и меньше. Не помогли ни объявления «Отдам в добрые руки», развешенные на дверях подъездов и автобусных остановках, ни объявления, подвешенные на разнообразных сайтах. Оставалось одно — рынок и надежда, что какой-нибудь детеныш вцепится в руку матери и завопит: «Мам, купи котеночка», а мамино сердце дрогнет...
...Прижав коробку с котятами к животу Настёна двинулась к свободному месту под металлическим навесом и осмотрелась. Справа от нее в клетке, на сложенном в несколько слоев стареньком, но все еще ярком пледе зевал во всю свою розовую пасть щенок. Девушка улыбнулась и невольно потянулась к клетке рукой.
— Не балуй! Брать не будешь — руки не тяни, — негромко, но очень твердо прозвучало из-за спины. Настя убрала руку и оглянулась.
-Здравствуйте, — улыбнулась она, — а это такса?
— Такса, такса... и тебе не чихать. Ты бы место это не занимала. Тут Муха торгует.
— Почему Муха?
— Потому, что привяжется намертво и жужжит-жужжит пока клиент не созреет. Ты кого принесла? Первый раз что ли? — поежилась тетка и подтянула молнию на пуховике.
— Первый. Котята у меня.
— Британцы? Персы? Сиамы? На персов мода прошла. Плохо берут.
— Не-а, — растерялась Настя, — у меня обычные, хотя два пушистых. Наверное в папу.
— Простые? И ты надеешься продать? — захохотала тетка, хлопая себя по бокам. Стоящие за другими прилавками торговцы дружно поддержали свою товарку.
— Нет, раздарить. Ведь кому-то нужна их любовь, а кому-то просто чтоб было кому мышей половить. Детям, чтобы научились любить и заботиться, тоже нужно.
— Девочка, никому не нужна сейчас любовь, за которой нужно дерьмо выносить, да еще и кормить. Проще ребенку механическую игрушку купить. Погладил — замурлыкала и никакой шерсти, запаха и утреннего мява у пустой миски, — усмехнулся щупленький невысокий старичок, — Мала еще. Мир сменял бескорыстную любовь на удобства. Вот такая селяви... да ты ставь, ставь свою коробку, не придет сегодня Муха. Простыла. Авось найдешь своим котятам дом.
Настя благодарно кивнула старичку и поставила коробку. Потерла занемевшие и продрогшие пальцы и запустила руку в карман. Разноцветные, заранее приготовленные ленточки легли на прилавок. Настя перевернула, подмоченную в нескольких местах подстилку и поочередно завязала на шейках котят бантики. Потом взяла на руки белоносого, поправила голубой бант и прижала к груди. Тот привычно ткнулся носом в ее ладонь и замурлыкал.
— О, грамотное продвижение товара? — улыбнулся все тот же старичок и протянул руку, — Михалыч, стало быть.
— Настя, — улыбнулась она и пожала его теплую ладонь.
— Ну, удачи тебе Настя... и твоей малышне.
— Спасиб.
Время тянулось бесконечно. Изредка забредающие покупатели преображали лица переминающихся, озябших торговцев. На них расцветали призывные улыбки, а тишину серого промозглого дня нарушал зазывные голоса.
— Молодой человек вы за собачкой? Барышня, посмотрите какие котятки!
Настя никак не могла уловить тот момент, когда нужно привлечь внимание к себе, и вот уже бабулька, отдав свои сто рублей за серого обычного кота, засунув его за пазуху и ушла из ряда так и не дойдя на Насти, а до нее, ворчащая в пол-голоса мама, увела свою дочь с прижатым к груди котенком. Его тоже купили. До Насти так никто и не дошел. Юркая бабка с самого края прилавка перехватывала всех кошатников на подходе и, закрыв Настю спиной, запускала руку в большую плетенную корзину и вытаскивала, сжатых обеими ладонями сразу три-четыре котенка на выбор. И у нее покупали.
Девушка порылась в своей сумке и выудила оттуда красный маркер. Повернула коробку и большими буквами вывела: «Дарю любовь! БЕСПЛАТНО!», а потом распахнула ворот куртки и по очереди затолкала туда котят. Те какое-nо время спокойно сидели, а потом согревшись потянулись любопытными мордочками к просвету чуть расстегнутой молнии и высунулись наружу.
— Ха! — заржали проходящие по ряду два парня.
— Ну ты девка и даешь! Место не перепутала? С таким призывом тебе бы на трассе отбоя не было... вечером! — один из них, державший в одной руке бутылку с пивом, свободной рукой схватил ее за подбородок и повернул к себе.
— Уберите руки! Я котят раздаю, — отстранилась Настя, — возьмите котеночка.
— Да за каким он мне? Мы за кобелем пришли.
— Девушке подарите или дочке.
— Гы, вот шалавы ушлые пошли. Раньше в паспорт смотрели, а теперь котеночка дарит и биографию выясняет, — второй парень пригнулся и попробовал ухватить ее за куртку. Девушка отскочила и торопливо заговорила.
— Ну не нужно, так — не нужно. Идите собаку выбирайте, я же не навязываюсь.
— А как же «любовь бесплатно»? — прищурился первый и сплюнул себе под ноги.
— Эй, парни, какого кобеля ищете? Может поможем, подскажем, — Михалыч взял обоих за рукав и потянул их прочь от Насти. Отошел на пару шагов и оглянулся, кося глазами на коробку, и покрутил зрачками. Настя закивала, что поняла и перевернула коробку, а потом и вовсе убрала ее под прилавок — всё равно не нужна она сейчас.
— Вот и молодец, — похлопала ее по локтю соседка,- Не нужно нам здесь шума лишнего. Тут такого хамья, каждый пятый. А вон тому парню улыбнись, тот может и возьмет. Он уже несколько раз посматривал на твоих котят. Сомневается. Помоги ему решиться, а то всех домой повезешь назад.
Настя закрутила головой, ища того, кто заинтересовался и робко улыбнулась ему:
— Вам котик не нужен?
— Лучше кошечку, — кивнул он. Настя напряглась, опасаясь новых шуточек, но парень тут же торопливо добавил, — мама всегда считала, что кошки лучше мышей ловят.
— Это точно, — подтвердила Настина соседка и снова подтолкнула Настю под локоть. Та метнулась вытаскивая подстилку и высаживая котят из куртки на прилавок.
— Выбирайте! Вот эти три — девочки!
Настя шевелила пальцами в ботинках. Ноги замерзли. Да и вся она словно сжалась в своей курточке, будто каждая клеточка тела жалась к другой, пытаясь согреться. В животный ряд уже почти не заглядывали покупатели, торговцы потихоньку усаживали свой скуляще-мяукающий товар в коробки и корзины, а Настя упорно не уходила.
— Насть, ты бы тоже собиралась. Не будет уже никого. Я бы и сам уже ушел, да тебя бросать одну боязно, вдруг любители бесплатного вернутся.
— Я не могу, Михалыч, сама понимаю, что больше народа не будет, но мама меня с ними домой не пустит. Она и так долго терпела их. Я же все время на работе, а ей с ними одна морока. А у меня еще двое. Может все разойдутся, а кому-то вдруг...
-На ночь глядя? — Михалыч вздохнул и вдруг подмигнул Насте, а сам засеменил к той самой бабке, что ловко перехватывала желающих завести себе питомца.
— Николавна, возьми у девки котят, а? Котятки славные, ты их быстро пристроишь, жалко девку, а?
— Девку ему жалко! А меня ему не жалко. Я из-за таких дур и в дождь, и снег на рынок, как на работу — она подбоченилась и топнула ногой, — я из-за нее и половины не продала, а теперь их неделю кормить всех, да еще и еёйных? Не возьму!
— Бабушка, родненькая, возьмите, пожалуйста, — Настя кинулась со всех ног к старушке, держа в одной руке тысячерублевую купюру, а второй, вынимая котят из-за пазухи — я вам денег дам на кормежку. У вас рука легкая, у вас купят потом.
Рука торговки потянулась к протянутой купюре. Старушка приоткрыла свою коробку и заглянула внутрь и резко опустила руку:
— Нет, девка, не возьму. У меня их и так десяток. Выручила соседку на свою голову. А ты своих свези на автовокзал. Выпусти в зале. Там народ деревенский и кошки им не для забавы нужны. Авось и найдут свою семью.
Николавна поправила платок на голове и повернулась к Михалычу: — А ты не проси. Знаешь не сезон, — потом подхватила корзину и тяжело пошла прочь. Михалыч развел руками — «мол прости» и потрусил следом. А Настя так и осталась на пустеющем рынке с протянутой синей бумажкой.
— И что же мне с вами делать? — вынула из кармана сотовый и набрала домашний номер.
— Ма, у меня осталось всего двое, а торговля закончилась. Ма, давай я в следующий выходной опять пойду?
— Нет, Насть, избавляйся, как хочешь. Через неделю тебе будет еще труднее с ними расставаться. Решили, значит решили. С котами домой не возвращайся. Я уже в доме все убрала. Где только не отметились оглаеды твои, — и отключилась.
Настя засунула котят под куртку и побрела к выходу из рынка. Пройдя несколько метров она развернулась и метнулась к прилавку. Подобрала коробку с подстилкой и поспешила на автобус.
Всю дорогу она старалась не смотреть на пригревшихся котят. Боялась, что если еще раз погладит их или просто посмотрит, то решимости сделать, как ей велела Николавна, у нее не останется. Выйдя из автобуса первым делом отправилась в магазин и купила колбасы. Не могла оставить котят голодными. Поломала на куски и, не глядя, опустила в коробку. День катился к вечеру и автовокзал был обычно в это время полупустой. Дурацкая мысль не давала покоя — как оставить коробку незаметно? Настя шла и ей казалось, что все оборачиваются ей вслед и провожают взглядом. Шла и боялась, что сейчас кто-нибудь из серохвостиков мяукнет и привлечет к ней еще более пристальное внимание. Как, куда ей сунуть коробку? Присесть на лавочку в зале ожидания и поставить тихонько на пол? Или зайти за один из ларьков и оставить там? А может быть пойти в туалет и, когда никто не видит, посадить на подоконник? Ну тогда придется оставить малышей без коробки? А вдруг их сегодня не заберут? Где они будут спать? На бетонном полу? Настя потянула ручку двери и шагнула внутрь вокзала. Там шел ремонт. Зала ожидания не было. Пространство автовокзала пересекала стена из полиэтилена, а несколько лавок стояли прямо около касс. Проход к туалету тоже был перекрыт, да и ларьков не было вовсе. Настя застыла в проходе, не зная что дальше делать. Не поставишь же коробку с котятами посреди зала с толкающимися людьми?
— Посторонись! Чего встала, как статуй? Я опаздываю! — дедок с огромной сумкой на плече подтолкнул девушку в спину. Настя отскочила и потеряла равновесие.
Попятилась и провалилась за полиэтиленовый завес. Пустота. Девушка отступила к стене и опустила коробку на пол. Бежать! Бежать, пока никто не видит! Настёна выскочила в вокзальную суету, оглянулась, подошла к расписанию и повернула обратно. К остановке подъезжал троллейбус. И она побежала. Запрыгнула в открытые двери. Троллейбус тронулся и автовокзал плавно проплыл мимо окна.
Настя уже практически доехала до дома, тупо пялясь в окно, и, запрещая себе думать о том, что сейчас сделала. Главное, что не будет больше изводящих душу ежедневных разговоров на тему устроенной из квартиры кошарни. До дома осталось пара остановок, когда телефон у кого-то из пассажиров неожиданно замяукал.
— Кисонька моя, — замурлыкал в трубку слащавый до приторности мужской голос, — я уже подъезжаю.
Настя зажмурилась, а потом бросилась на выход. Едва раскрылись двери троллейбуса она и побежала через дорогу, изо всех сил маша водителю готовой двинуться маршрутки.
«Дура! Они же маленькие! Кто их ночью возьмет? Чего ты испугалась и послушала мать? Ну поорет на нас, а потом пойдет кормить. Ну выкинула она уже кошачий горшок, что ты не принесешь песка из песочницы? Совсем офонарела, идиотка! А зачем спасала тогда? Права мама, лучше бы утопила сразу. А так поиграла и бросила».
Маршрутка остановилась и Настена бросилась к автовокзалу. У входа стоял милицейский бобик и пара ребят с автоматами. Девушка притормозила и уже спокойно двинулась к входу.
— Девушка, сюда нельзя, — отодвинул ее один из парней.
— Почему? Мне билет купить нужно. На завтра, — чуть слышно проговорила она.
— Нельзя говорю. Заминировано. Гражданин один бдительный позвонил. Говорит, что видел, как женщина коробку поставила и убежала. Минеров ждем. Террористы совсем озверели. Иди давай, завтра билет купишь.
Настя развернулась и побрела снова к автобусной остановке. Ей повезло — вскоре она уже сидела в теплом и урчащем брюхе старого пазика, забившись в самый угол на заднем сидении. Устало привалилась плечом к стеклу и закрыла глаза. Хотелось усесться на дермантиновый диван с ногами, обнять колени и уснуть, а еще больше хотелось не просыпаться сегодня утром. Настёна вдруг вспомнила воскресные утра своего детства, свое кресло-кровать, Серегин диван... Отца, ходившего раз за разом на балкон и обратно в надежде, что любимые чада, наконец-то, почувствуют, как он по ним соскучился, и проснутся. А потом будет завтрак с блинами, смеющаяся мама, маленькая Муська, сидящая спиной к своей миске и гипнотизирующая каждый блин... Автобус качнулся и остановился.
— Конечная, деточка, — кондукторша тронула за плечо задремавшую Настю. Она открыла глаза, ничего не понимая, а потом подхватилась и заспешила к выходу.
— Спасибо, что-то меня разморило — и выскочила на тротуар.
— Это дождик, баюкает — вздохнула ей вслед женщина и махнула водителю.
Дождь действительно шел. Мягкий, обволакивающий, словно тихий голос у колыбели. В такой дождь хорошо лежать свернувшись под одеялом дома. Домой не хотелось совсем. Не хотелось видеть злую радость в глазах матери, сумевшей заставить дочь сделать по ее разумению. Не хотелось слышать о том, что стая вечно мяукающих и попадающихся под ноги котят, для нее — Насти, важнее единственного оставшегося родного человека. Не хотелось в картофельно-сериальный мир холодной и ушедшей в себя матери. Куда ушла ее всегда улыбающаяся мама? Или она не ушла? Она просто осталась там с ними: с отцом и Серегой? Настя развернулась и пошла прочь от дома. Ей тоже захотелось туда, к своей семье, к своему счастливому детству. И Настя пошла на кладбище — благо рядом. Ноги привычно отмеряли исхоженную за годы дорогу, в носу давно щипали не выплаканные слезы, а Настя уже вела разговор с отцом и братом. Жаль только ботинки, промокшие за день, и, продолжающие впитывать грязную воду луж, противно хлюпали.
Марья металась по дому. За окном давно уже раскинула крылья ночь, а Насти все еще не было. В начале было злорадное ожидание: — «Девчонке давно пора было повзрослеть! В двадцать пять лет пора кормить своих детей, а не нянчиться с выводком не весть где пропавшей Муськи! Угораздило же эту старую дуру-кошку нагулять на старости лет котят, да еще и окотиться целой оравой! Ну оставили бы ей одного для забавы, так нет — живые они видите ли! Они живые! А я? Я не живая? За что мне на старости лет в няньки к этому выводку?» Время шло. Давно уже остыл, приготовленный обед. Давно закончились ежевоскресные телепрограммы. Давно уже наступило время, когда Марья привычно накапав в рюмку двадцать пять капель корвалола, выпивала их, разбавив водой, и гасила свет, отходя ко сну, а Насти всё не было. Сердце сжала давно забытая тревога. Марья вдруг поняла, как хранила и оберегала ее все эти годы осиротевшая в пятнадцать лет девочка. Дочь, которая хранила и защищала остатки тепла в этой, забывшей о счастье, квартире. Марье вспомнились: все принесенные букетики то первых полевых цветов, то пылающих предзимним румянцем осенних листьев; все исходящие паром чашки чая, приносимые каждый вечер в ее комнату; все книги прочитанные ей на ночь... подоткнутое одеяло, теплые носки. Все эти годы она ни разу не испытала тревоги. Дочка никогда не задерживалась в школе, потом в техникуме, потом на работе. Не разу не задержалась у подруг. Марья тяжело осела на табурет. А есть у дочери подруги? Сейчас есть? Ведь дочь все время дома. Все время рядом, всегда мягкая и заботливая. За все время она только дважды повысила голос, даже не закричала, а просто изменила тон разговора, заставивший мать уступить: не дала забрать себе ботинки сына и не дала убить котят. «А я?», — женщина сжала руками виски, — " Я? Что я дала ей? Отняла последнюю радость? Да я жизнь у нее отняла! Ведь она живет не свою, она живет мою жизнь! Это я должна была заботиться и оберегать последнее, что у меня осталось. Что же это я? Где мне ее теперь искать?"
Дверной звонок взорвался ликующей трелью. Мать кинулась в прихожку, сбив табуретку на ходу, и распахнула дверь. Насквозь промокшая Настя прижимала к груди, замотанную в шарф мокрую кошку и плакала.
— Мама помоги. Она обессилила. Разродиться не может, — и протянула кошку Марье.
— Муська? Ты где ее нашла? — оторопела мать, разворачивая кошку, — куртку на пол брось. Потом постираю. Сейчас, Мусенька, сейчас...
Женщина кинулась в кухню и смахнула локтем все, что стояло на столе. Подхватила полотенце и одной рукой расстелила его. Уложила и осмотрела кошку. Судорога схватки прошла по мокрому и грязному тельцу, но послед с застрявшим котенком не сдвинулся ни на йоту.
— Настя, ты где? Помогай! Подержи ее крепко, я счас! — обхватив краем полотенца, застрявшего котенка, Марья потянула и освободила кошку, — ну, что ты стоишь? Коробку неси, я ее в кладовку убрала. На всякий случай...
Настя метнулась прочь из кухни, забежала в свою комнату и выдернула из шкафа старый свитер. Уложила его на дно коробки, а потом уже сняла и положила в коробку кошку.
— Настюш, ты чего плакала? Ничего с твоей кошкой не будет... я думаю. Оправится. Должна, я думаю... Ты не плачь, доча, не плачь. Ну что ты? Прости меня, а?
Две женщины стояли обнявшись по среди развороченной кухни и рыдали. Настя всхлипнула и вдруг вывернулась из рук матери, и бросилась к валяющейся на полу куртке.
— Мам, у нее там один живой котенок был. Остальные замерзли.
— Где там-то? Где ты эту гулену нашла?
— У папы с Серегой. На могиле. Они под сиренью лежали.
— А плакала чего? Боялась, что ругать буду? Не буду больше, прости меня.. за всё.
— Я ботинки порвала, мам, упала и порвала. Со всем. С мясом. Когда домой бежала. К тебе...
Марья вздрогнула и осела на табуретку. На миг ее лицо замерло и снова превратилось в ставшую привычной маску, ушедшего в себя человека. Руки женщины поднялись и закрыли от Насти лицо.
— Знаешь, доча, это хорошо, что ты бежала ко мне. Это хорошо, что я ждала тебя и не находила себе места. Даже забыла, что можно тебе просто позвонить, — усмехнулась Марья, а ее ладони, прижатые друг к другу, замерли в молельном жесте, закрыв пол лица. И вот они опали, привычно заняв свои места на коленях, — а ботинки? Они свое отслужили. Давно пора тебе новые купить. Сколько можно цепляться за старое? Ведь мы никогда не забудем тех, кто их носил, да? Но папа с Сережкой оставили нас жить — вот и будем жить.
Она улыбнулась и протянула руку дочери:
— Показывай своего. Кошечка или кот? Назовем-то как?
Женщины еще какое-то время, всхлипывая и перебивая друг друга, говорили. Каялись и просили прощения за всё, что было и не было. Пили чай, оглядываясь на кормившую котенка Муську и снова говорили, торопясь выпустить из себя, спрятанную по углам души боль и всё же разошлись по кроватям, продолжая еще какое-то время переговариваться.
Ботинок у порога Настена утром не нашла. Марья сказала ей, что выкинула вместе с мусором. Жизнь не торопясь крутнула свое колесо и постепенно радость обретения друг друга сошла на нет. Все чаще Настя заставала мать в привычной позе. Сидя у стола со сложенными на коленях руками, с застывшем в прошлом лицом. Через полгода ее не стало. Собирая мать в последний путь, Настасья развязала, загодя приготовленный той, похоронный узел. Тщательно вымытые и отремонтированные ботинки лежали сверху...