Не надо мне конфет...
Танька лежит на боку, поджав коленки, и жалобно стонет.
Правый глаз заплыл черным.
На лице пульсирует распухший нос.
Таньку то и дело мутит, и она, свесившись с кровати, надсадно блюёт в таз. Таз, пыхтя от желания угодить, притащила Зойка. Она же организовала мокрую тряпку на лоб, сахарную воду в стакане и хлеб со сгущенкой. Сунулась, было, к Таньке с карандашом вместо градусника, но та на неё прикрикнула.
И Зойка, обижено ворча, удалилась.
Впрочем, не проходит и десяти минут, как Зойка снова скребётся под дверью.
— Ну, чего тебе...
— Пусть я войду! — горячо шепчет в щель Зойка — я буду вести себя тихо-тихо!
Танька со стоном отворачивается к стенке.
Скрипит дверь, и в комнату, в обнимку с медведем протискивается Зойка. Она в новых, купленных ей накануне по случаю отцовской получки валенках и шапке.
Не глядя на Таньку, она смирно усаживается в уголок и, повозившись там, объявляет елейным голосом:
— Я спою тебе песенку. Ага?
Танька не отвечает.
Зойка делает постное лицо, по-бабьи подпирает щёку короткопалой ручкой и затягивает немелодично, но убаюкивающе: «...не надо мне кофет... не надо сигагет... а дайте мне ггибочек... могковку и свисточек... не надо мне кофет... не надо сигагет...»
Боль в боку унимается, и Таньку одолевает сон.
Просыпается она от шаркающих звуков.
Зойка ходит, переваливаясь уточкой, по комнате и машет метёлкой. Потом елозит по полу совком.
Удивляется:
— Метёлка — жена. Совок — муж. Сё как у людей!
Пятясь низким задом, выволакивает в коридор заблёванный таз.
Гремит табуретом.
Заглядывает в комнату, виновато смаргивает косенькими глазками и говорит примирительно:
— Ниде не найти таких медведей, как я. Меня не надо уговагивать подметать мою поляну. Я — самый уговогительный медведь на свете!
Танька приподнимается. Во рту у неё кисло.
— Где... он? — шевелит распухшими губами она.
— Де, де... — по-взрослому разводит руками Зойка — Де всегда! Дгыхнет!
— Надо бы его укрыть... Озябнет... — тянется к стакану Танька.
— Да укгыла я его, укгыла... — успокаивает её Зойка. Зойка понятливая.
Танька долго пьёт.
Морщась, косится на хлеб. Зойка перехватывает взгляд:
— Хочешь, пгинесу сальца?
— Не надо, — машет рукой Танька и откидывается на подушку.
В ушах нарастает звон, она успевает сказать:
— Зойка, таз...
И её опять мучительно выворачивает.
— ... ты — злой, злой... Вот тебе, пидой несчастный! Вот тебе, вот тебе!
Танька открывает глаза.
Зойка, высунув язык, старательно тычет карандашом в брюхо медведя.
— Ты чего это, — удивляется Танька.
— Так... — Зойка смущенно прячет за спину карандаш — Иггаю...
Под глазом у неё намалёвано синим. Толстые щеки исчирканы красным.
— А с лицом-то что? — невольно усмехается Танька.
— Да это я иггаю! — веселится, осклабившись, Зойка — Пгавда, похоже?
— На что?
— Ну... — Зойка лукаво наклоняет голову и складывает губы дудочкой — не на что-о, а на кого-о...
— А ну, брысь, мыться! — замахивается на неё, смеясь, Танька.
И Зойка, громко топая плоскостопыми ногами, убегает.
Слышно, как она, фыркая, плещется в ванной и ревёт басом: «...не надо мне конфет, не надо сигарет, а дайте мне грибочек, морковку и свисточек...»
Через полчаса она предстаёт перед Танькой, в чём мать родила — волосы дыбом, глаза сияют, отмытые щёки лоснятся.
— Я — мокгая, безобгазная! Скогее помажьте меня маслицем! — хохочет она, неуклюже прыгая и тряся белыми налитыми грудками.
— Господи, — стонет Танька — зачем с головой-то полезла!
«Дал же бог тело,» — невольно думает одна, с трудом натягивая на Зойкино мокрое тулово трусы и платье. Лифчика Зойка не носит.
Потом Зойка идёт в свой угол — кормить, измазываясь сгущенкой, себя и медведя хлебом.
— Не сиди на полу, — слабым голосом даёт указания с кровати Танька — во-первых, дует, во-вторых, грязно.
— А втгетих? — с набитым ртом вопрошает Зойка.
Покончив с угощением, она достаёт с Танькиной полки пыльную книжку и быстро-быстро листает — ищет картинки. Пригорюнивается:
— Ох-хо-хо...
— Чего ты? — откликается Танька. Ей уже гораздо лучше.
— Ох-хо-хо, — опять вздыхает Зойка — Совсем нет в твоих книжках никаких восклицательных знаков...
Она говорит «выкикательных».
К горлу внезапно подкатывает ком, глазам становится горячо, и Танька, отвернувшись, шмыгает носом.
У кровати тут же вырастает Зойка. Выражение её дебильной мордашки умоляющее.
— Не волнуйся, маменька — слюняво тычется она в Танькину шею — мы ского все умгём... потом опять нагодимся... у тебя будет новый, хогоший муж... новая, здоговая доча... и ты опять услышишь её весёлое «Агу».
Ближе к вечеру Танька берёт себя в руки, сползает с кровати, приводит в порядок дом, колет дрова и затапливает печь. Моет, стараясь не шуметь, посуду — в соседней комнате отсыпается муж. Ему завтра в рейс. Потом она варит на три дня кастрюлю супа.
Ночью просыпается от истошного крика. С бьющимся сердцем бежит к Зойке:
— Что, что?
Зойка поднимает на неё зарёванное лицо:
— Не спи... тся.