САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.41 — В западне)
В ресторане «Садко» дверцы сортиров очень хрупки. Эх, если бы здесь оказалась дубовая дверь, из свежего морёного дуба, с натуральным шпоном, я бы повоевал. А так сколько я продержусь? Срок был смехотворен, исчислялся в секундах.
Вы спросите, какие последние мысли терзали меня перед оскаленной рожей неизбежности? Вспоминал ли ты, Конь, о семье? Вспоминал, но отогнал воспоминание. В последние секунды своей жизни меня вдруг остро, как зубная боль, взволновал вот такой вопрос: «А что о тебе, Конь, напишут, когда узнают, что ты умер?»
Конечно, разродится некрологом «Творческая интеллигенция», строчки на три, на последней странице. «Погиб журналист», — напишут. Блять. Я не хотел уходить в вечность журналистом. Это казалось мне скучным и пошлым. Погибнуть, выполняя дурацкое опасное задание? Нет! Почему нельзя про меня написать, что я погиб, спасая друга и помогая красивой девушке? Потому что не спасал и не помогал, Конь. Причины, приведшие тебя сюда, в этот чудовищный кабак с хрупкими дверцами, рациональный ум не постигнет. Так что — «Погиб журналист» про тебя напишут. Выполняя ответственное задание редакции — сходить в фотоателье и принести фотки на пропуск.
Весь этот ураган мыслей пронёсся в моей голове примерно за четверть секунды.
А затем на дверь вновь обрушился катастрофичнейший, разрушительнейший удар. Задвижка тоскливо крякнула, неведомым науке способом выстояла, но стало понятно, что второго такого тычка она не переживёт.
«А краснодарская пресса напишет: «Автор "Звуков поноса" погиб в сортире», — подумал я. И этот некролог мне нравился куда больше. Я уже почти смирился. Но тут же понял, что не следует ожидать чудес от провинциальной прессы. Они всего лишь перепечатают то, что придёт из столицы. Блин! Какой отстой!
— Ти охуель там сидеть? — подала голос моя смерть.
Интересно, какая та последняя рожа, что я увижу в жизни? Кто-то из тех бородатых бандитов в спортивных костюмах? Скорее всего. Но это точно не тот грузинский «земляк». Голос не тот — да, теперь я знал точно. Но облегчения мне этот факт не принёс. Лучше бы был грузин. С ним хоть договориться можно.
— Вылязь нахуй!
Рука потянулась предательски открыть. Ну, нет. (Это всё я думал даже не в доли секунды, а в нанодоли наносекунды — чудовищно ускорилась скорость мысли, интереснее — быстрее она скорости света? Не о том, Конь, думаешь...)
Так. Нихуя я не сдаюсь. Меня ещё Кузьминична ждёт. Она же неминуемо сюда придёт, с ментами. Хотя, скорее всего, без них. Прямо в волосатые лапы этих уродов.
— Бля, вот ищяк твой родител!
Сейчас будет удар. Врукопашную шансов нет. Надо использовать подлые приёмы. Порошок на крышке унитаза. Чем он мне поможет? Поможет! Зачерпнуть его ладонью — и в глаза. Так себе вариант. Но за неимением лучшего...
Стоп! Вот оно, моё спасение!
Спасение торчало из округлой цилиндрической коробки из пластмассы. Пластмассовой же рукояткой вверх торчало. Унитазный ёршик! Бандюки ведь боятся всего, что связано с парашей. Это может их зашкварить! Бинго.
— До цифра «три» считаю нахуй. Ряз...
Я схватил ёршик — чистый, но сочащийся влагой с щёточной части, выставил его перед собой, как меч.
— Двя...
Левой рукой я отомкнул хлипкую защёлку.
— Три...
Я шагнул в неизвестность. Наступал самый решительный момент жизни. Точка бифуркации!
Моя смерть имела предсказуемый вид кавказского бандита — с клочковатой бородой, вторая борода, казалось, росла из-под рубашки. Пальцы, золото на синеве татуировок. Опасный и шальной взгляд красных глаз.
При моём появлении с ёршиком наперевес этот взгляд стал ещё опаснее.
— Э-э, ти кто такой, нахюй?
Я сделал выпад ёршиком. И ещё совершенно неожиданно понял, что я похож на д`Артаньяна, который нашёл в чужом страшном городе свою банду, правда де Тревиль явно злоупотребляет и отнюдь не бургундским.
Я принялся издавать отчаянный, боевой крик. Возможно, последний в жизни. Я бы соврал, сказав, что кричал: «Ёбтвоюмать!», «Уебашу нахуй!» или что-то в этом роде. Я кричал:
— Брысь! — И делал выпад ёршиком. — Брысь!
И выпад. И брысь! И выпад!
Я побеждал, бородач пятился. Взгляд его стал совершенно дик, но не менее ужасен.
О, я правильно рассчитал! Я молодец, что не стал использовать порошок. А вот ёршика этот бандит боится! Тот касался говна! А бандит-то — с авторитетами сидит. А тут ему в рожу — ёршик, который хоть и не говняный на вид, но с явно подмоченной репутацией.
Но было одно обстоятельство, которое не позволяло торжествовать победу. Проблемой было то, что бандит пятился не туда. Ладно бы, он перемещался к окну, но нет — к дверям! Так что, размахивая своей щетинистой шпагой, я себе не помогал, только усугублял ситуацию. А бандит, вроде, отступал, но бежать мне было некуда.
Но у меня был план. До поры все финты своим оружием я делал предупреждающего свойства. Но сейчас я пойду в атаку. Я ткну этим ёршиком в бородатый ебальник. Всё равно — схватка, похоже, насмерть. Надо навязать противнику свои правила.
— Да ти ебанутый нахуй, дя? — прорычал мой противник.
И бросился бежать! Бежать! Да! Правда, недалеко — в ту же кабинку, где только что был я. Закрылся на ту же хлипкую — дунь, и выпадет — защёлку. Он спрятался от меня, страшный бандит! А что делать мне? Выбить дверь? Добить его, загнанного в угол? Нанести coup de grace ёршиком в ебальник?
— Если ти тут что-то тро... А не, нихуя, не тронул!
Голос бандита вдруг стал странно довольным.
— Ох, ебанько-о!
Из кабинки раздалось очень странное сопение, затем бандит хрюкнул.
«Да зачем мне его добивать?» — подумал я. Ведь вполне достаточно, если я смогу выскользнуть из этой западни, вырваться. Ведь да?
Не выпуская своё оружие из рук, я вышел из туалета. Вот уж не думал, что у меня это получится. Но расслабляться не стоило. Меня, как Джекки Чана, могли подстерегать остальные бандиты, прямо за этой стеной. Я чувствовал странное спокойствие. Так просто я им не дамся. Буду формачить сразу, без предупредительных финтов!
И вот выход. Я выглянул — очень осторо-о-ожно! — в пространство предбанника. Там всё было тихо и даже, можно сказать, сонно. Скучал гардеробщик. Обеденный зал всё так же искрился неоном, только Круг сменился Шуфутинским про толстого фраера у рояля.
Отшвырнув ёжик к туалету, я бросился к дверям. Меня, абсолютного победителя, никто не преследовал.
***
Уже слетая вниз по лестнице, и далее — на бегу, дав себе мгновенную страшную клятву впредь обходить это «Садко» самой дальней стороной, я вдруг понял всё.
Этот бандит — ему почему-то нужна была именно моя кабинка. Допустим, он — полный псих и отморозок, и ему надо гадить именно в среднюю кабинку туалета. Он может за это хоть убить! Но заставляют задуматься его слова про то, что я «ничего не тронул». А что я там мог тронуть? Не порошок же чистящий на крышке?
Нет! Тут всё дело в том, что было не на крышке, а под ней! А там, как в фильме «Крёстный отец», был прикреплён, примотан скотчем — пистолет! Этот-то отморозок хотел схватить пушку, и пойти, прикончить босса. Или не босса. Может, это как раз этот Васо ему приказал, усами так пошевелил вместе с бровями особым образом: «Хватай в сортире пушку, мочи этого козла!» А дальше — мы знаем. Воплощению криминальных планов в жизнь помешал храбрый певец про гавно и немного журналист, схвативший ёршик и давший отпор бандиту.
Звуков выстрелов, впрочем, не доносилось. Значит, пистолет оказался с глушителем.
Наконец-то мне стало по-настоящему страшно. Как то и бывает — с опозданием. До этого, оказалось, страшно не было. Меня затрясло, я застучал зубами.
Так, клацая, я и спустился к Кузьминичне.
Глаза на лице моей благороднейшей однокурсницы, казалось занимали теперь пол-лица, даже больше! Они блестели влагой, эти огромные глаза. А все щёки, подбородок, крылья носа Кузьминичны — словно усыпал жемчуг. Это замерзали слёзы! Впрочем, внезапное открытие не прогнало страх, который вцепился гиеной в загривок. Бежать отсюда, куда угодно!
— Ну, что, Эдуард? Что? — хотелось знать Кузьминичне.
— Уёбу-бу-бу-бу... — тряс я непослушными зубами.
— Что? Что же? Отдадут Степана?
— Ды-ды-ды-ды... — расшатавшимся щелкунчиком тарахтел я, не в состоянии произнести ни одного слова.
Я схватил Кузьминичну за ледяную, без перчаток, но с хрустким от мороза платком в ладони, поволок на другую сторону. Прочь! Прочь!
— Да не молчи ты!
— Ды-ды-ды...
Мы выбежали из перехода на другую сторону Нижней Масловки, ввинтились в арку подворотни. И только там я нашёл в себе силы остановиться, согнулся, тяжело, по-марафонски, дыша, упёрся ладонями в колени.
— Ды-ды-ды...
— Что они с тобой сделали? Ты подрался с ними, храбрый Эдуард?
— Я с ними ды-ды-ды...
— О Господи! Как же нам быть?
— Я с ними ды-ды-ды...
— Значит, надо всё-таки в милицию?
— Не нады-ды-ды. Я ды-ды...
Как же меня трясло! Нижняя челюсть окончательно устроила праздник непослушания. Она трещала, подобно перфоратору. Я хотел прижать её руками, но руки тоже тряслись.
— Да что же с тобой, что? Чем они тебя там так напугали? Там реальные бандиты, что ли?
Последний вопрос был, как пощёчина. Что она там себе думала, в переходе? Что я в бирюльки играюсь? Преувеличиваю опасность?
— Игрушечные! — рявкнул я, и обнаружил, что говорю нормально.
— Что? Что там? Когда нас отвезут к Степану? Сейчас?
— Нет! Нет! — завопил я.
Повторного визита в кабак, где, должно быть, сейчас происходит перестрелка, я не выдержу.
— Завтра, — сказал я. — Тебе отдадут Степана завтра. Да. На Савёловском. В ды-ды-ды...
— Ты пил с ними, что ли?
— В ды-ды-ды...
— Почему не сегодня? Что им мешает отвезти нас к Степану прямо сейчас?
— Завтра, — застонал я. — Сегодня — никак. Завтра, в двенадцать. На вокзале!
Уф!
— Почему тебя трясёт?
— Из тепла вышел, — ответил я. — Да. Нормальные ребята оказались... Нормальные, да. Мы с ними выпили, друг друга поняли. Отдады-ды-ды...
— Извини меня, но, мне кажется, что они навешали тебе на уши лапшу. А ты поверил... Надо срочно...
— Нет! — перебил я Кузьминичну, так и не дав ей изложить свой план. — Оксана, нет! Ты при всём желании не сделаешь больше того, что удалось мне. Завтра привезут его. Чем хочешь клянусь! Нормальные мужики. Но завтра только могут. Сегодня дела у них.
— Давай договоримся на сегодня? Тогда мне не надо будет продлевать номер в гостинице. А там, между прочим, дорого. Это гостиница «Москва» — а окна смотрят на Кремль.
— Но почему ты попёрлась именно туда? — спросил я.
— Потому что я в Москве — впервые в жизни. И знаю только эту гостиницу. Её я могу найти без проблем и риска заблудиться в метро.
Эта женщина сведёт меня с ума. Я понял, что зеркально повторяется ситуация сортирной битвы. Меня опять загнали в угол — совсем не в ту сторону, куда надо. Кузьминичну надо было вести не к работе, а выдавливать прочь в сторону метро.
— Так, Оксана, — сказал я, вспомнив, что женщины любят решительность. — Ты сейчас едешь в гостиницу «Москва», а в двенадцать приходишь на...
— Я не могу сидеть без дела, — отрезала эта жена декабриста. — Я сойду с ума.
Ох, мамочки! Чем же тебя занять? Что же тебе придумать? Не на Мэрилин Мэнсона с собой же волочить, к тому же там у меня — свидание, а Кузьминична с моей женой — знакома. Засада!
— Там рядом книжный магазин «Москва», — выпалил я, не успев обдумать.
— Да?
— Самый лучший в Москве. Сходи туда.
— А как туда попасть?
Я прямо не верил, что её попустило. Решение нашлось внезапно. И сработало! Теперь оставалось только оттащить Кузьминичну к метро. Убедиться, что она уехала, что не вернётся на тёрки с бандитами. Мы прошли мимо «Садко» — меня скорчило от жути, но Кузьминична, по счастью, туда больше не рвалась. По пути к метро я объяснил ей, как добраться до магазина — это всего лишь вверх по Тверской. Примерно там, где золотая пицца, в которой я встретил Столбняка, а ещё там прямо напротив, на большом здании — термометр с минус 25-ю на цифровом табло. Или сколько там сейчас...
Кузьминична, в свою очередь, рассказывала мне про гостиницу «Москва». Зачем мне это?
— Мне достался номер — ты не поверишь? — говорила Кузьминична. — 230!
— И что? — спросил я, нисколько не трудясь запомнить.
— А то, что как у Карела Чапека, в рассказе про поэта, помнишь? Который стал свидетелем того, как человека сбила машина, но номер её вспомнить не мог. Но потом написал стих со строчкой: «О шея лебедя! О грудь! О барабан!» А это были цифры 230. Номер машины! Вот и у меня — шея лебедя, грудь и барабан!
Я, наконец, затолкал Кузьминичну в метро, убедился, что она зашла за турникет. Кажется, можно было больше не волноваться. Опасность миновала.
Выйдя на мороз я закурил. Уфф! Кажется, одну внезапную и жуткую проблему я решил. Теперь разобраться бы с остальными.
Было ещё не по-зимнему светло. Тянулись с работы люди.
— Где ты ходишь? — накинулась на неведомого мне мужика случайная женщина. — Нам же ещё стол накрывать! Гости уже едут! Без пятнадцати!
Что?! Я чуть не подпрыгнул от внезапного ужаса. Без пятнадцати пять! А мне надо ещё забрать фото, отнести его в отдел кадров, успеть купить кадровику водки. Как я успею это сделать? Или придётся оформлять в Москве регистрацию?
Я бросил сигарету, сорвался с места, понёсся к фотоателье. Впрочем, всё было тщетно. Я не мог успеть. Но всё равно бежал.