ПАСЛЕДНЕ ПАДОНАГГ
Толпа с факелами окружила небольшой домик, но ломать дверь народ еще побаивался. Было пять часов утра осеннего равноденствия две тысячи... года.
Люди молчали.
Однако по лицам было понятно, что просто выпустить пар и разойтись никто не собирается. Собрался практически весь городок: мужчины с тяжелыми кулаками рабочих и интеллигенты, покашливающие и постоянно поправляющие очки, пенсионеры в старых пальтишках и пенсионерки в калошах, толстые дамочки с пухлыми пальцами, на которых красовались толстые кольца, и тонкие девицы в дешевеньких курточках из нейлона.
И дети.
Хмурые старшеклассники, постоянно прикуривающие друг у друга, тринадцатилетние сопляки и соплячки в безразмерных кроссовках и малявки с трогательными шейками.
Молчание хоть и длилось, но недолго.
Их лидер — учитель русского языка и литературы местной школы — вскочил на пень и, четко артикулируя, начал:
— Братья и сестры!
Народ напрягся.
— Давай!!!! — заорал учитель и ночь взорвалась. Люди в мгновение ока смели забор, в окна полетели булыжники, а дверь затрещала.
Не прошло и минуты, как хозяина, в разорванной рубахе и с разбитым носом, вытащили и, связав, поволокли через город.
— ШОЗАХЕРБЛЯ, — кричал несчастный, — ЭТА КАКАЙАТА АШИПКА!
— Поговори еще, сука! — ясно произнося каждую гласную и не оглушая ни одной согласной, хором отвечала ему толпа.
Куча дров переложенных сухой соломой была давно сложена на главной площади.
Трибунал ждал на помосте. Человека бросили на колени перед судьями, и толпа отхлынула, ожидая.
— Раскаиваешься ли ты? — пророкотал главный.
— ЖЕЗДЬ... ЙА НЕ ПАНИМАЙУ... — забормотал человек — ЙА НЕ НОРУШАЛЛ ЗАКОНАФФ, ЙА...
Однако закончить он не успел.
— Вы все слышали! — возопил второй судья — пятидесятилетняя женщина со следами былой красоты на лице.
— АНИЧКА, — умоляюще сложив руки, взмолился человек, — КАГ ЖИ ТЫ МОЖИШ, ЛАПАНЬКА МАЙА? РАЗВИ ТЫ НИ ПОМНИШ КАГ ТЫ ТАЩЩИЛАЗЬ КАГДА ЙА...
— Молчать! — перекосившись, страшно крикнула женщина. — Я давно признала свои ошибки, я чиста перед богом и людьми!
— СОТОНА... — пробормотал человек
— Ты сказал достаточно, — произнес третий судья. — Но ты еще можешь заслужить легкую смерть. Отрекись от дьявола! ОТРЕКИСЬ!
Человек, завороженно кивая, молчал.
— Повторяй за мной, — гремел судья, — ОднАждЫ ОтЕц ОнУфрИй ОбхОдЯ ОкрЕстнОстИ ОнЕжсАгО ОзЕрА...
— ЙА НЕ МАГУ, — горько произнес бедняга, ломая руки, — ЙА РАД БЫ, ЙА БЫ ФСЕЙ ДУШОЙ!..
Толпа зашумела:
«Хватит!» — «Этот не раскается!» — «Нечист язык его!» — «Ему шайтан в рот насрал!» — «Была бы честь предложена!» — «Он еще говорит о душе, братья! Тьфу!»
Главный судья поднялся, и снова настала тишина.
— Приговор всем известен, — сказал он. — Давайте.
Рядом с костром был сооружен наспех сляпанный из кирпича отрезок стены длиной и высотой примерно в два метра.
— НЕТ! — заорал человек, увидев ее, — НЕТ! ЙА НИХУЙА НИ ЗАСЛУЖИЛЛ ПАДОБНАВА!
Но его мало кто слушал. Два здоровяка подхватили его за щиколотки и запястья и начали мерно раскачивать.
— Раз, — считала толпа — два... ТРИ!
Придав телу максимальное ускорение, здоровяки отпустили конечности человека и тот, с треском врезавшись в стену, заорал.
Дернув, его поставили на колени.
Местный врач — старичок с добрыми глазами — взял его за подбородок одной рукой и зажал нос другой. Человек рефлекторно открыл рот, и доктор мгновенно влил ему в глотку содержимое пузырька, на котором красовалось изображение черепа и костей.
— Ну как яд? — заорали в толпе, насмехаясь, — хорош?
— УБИЛНАХ, — прошептал человек, бледнея на глазах.
— Не бойтесь, от этого сразу не умирают! — усмехнулся доктор, складывая саквояжик.
Человека же тем временем волокли к толстому короткому отрезку бревна, поставленному на попа. Двое обхватили человека за шею и пояс, а третий прижал его левую руку к плоской круглой поверхности среза.
Из толпы вышел некто, поигрывая громадным топором.
— СЦУКО, — увидев его, захрипел человек, пытаясь выдраться.
— Чмоки, противный, — пророкотал некто, с силой опуская топор. Пальцы отлетел во все стороны. На плаху положили правую руку. Топор опустился еще раз.
Толпа вздохнула.
А человека уже распинали на кресте в середине будущего костра. Беспалые ладони пригвоздили к перекладинам значками «золотое перо альтерлита» (человек, увидев это, горько улыбнулся и пробормотал что-то вроде «ВОН КАК ДАВЕЛОЗЬ СВИДИЦЦА»), сверху на дрова вывалили сотни пожелтевших календарей две тысячи мохнатого года, на которых еще можно было прочесть какие-то короткие афористические строчки.
— КОЛИНДАРИ, — прошептал человек, — АНИ ПРИКРАСНЫ!
Сверху все присыпали старыми, однако явно не использовавшимися ковриками для мыши, самими мышками, ручками, дешевыми, никем и никогда не читавшимися книгами.
Вперед выступила девочка в школьной форме. На голове ее колыхался белоснежный бант.
В руке пылал орфографический словарь русского языка.
— Фтопку! — сказала девочка и кинула словарь в ноги человеку.
...Вечером пепел смели в урну, запечатали и положили в посылку. Почтарь, проштемпелевавь все, как положено, кинул ее в кучу других ожидающих транспорта коробок.
По посылке шла резкая косая надпись — «В БОБРУЙСК».