САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл. 40 — Крёстный отец)
40. Крёстный отец
Бежать! Немедленно бежать! Если я прямо сейчас сорвусь с места, Кузьминична меня не догонит. Она, конечно, очень удивится, тому, что Конь вдруг взял, да и побежал. Без всяких объяснений. Это будет кунштюк похлеще побегов с собеседований, которые иногда проделывал её возлюбленный.
И вот вопрос — поймёт ли Кузьминична глубинный смысл этого жеста? Насторожит ли он её, убережёт ли от не очень обдуманного шага? Ответ: нет. Не насторожит и не убережёт. Потому что Кузьминична — храбрая русская женщина, которая примчалась в московскую зиму, переполненная решимости вырвать любимого из гибельных объятий мегаполиса. И вот она здесь. Если вдруг заполыхает какое-нибудь здание, а внутри будет жалобно брекекекать Столбняк, она войдёт в огонь. А коня... Коня она уже остановила.
Блин. Надо, надо немедленно пресечь её попытки общения с ворами в законе. Веско. Неоспоримо. Чтоб и мысли не возникло идти. Итак... Некогда анализировать. Экспромт с колёс с непредсказуемыми последствиями.
— Оксана, стой! — сказал я. — Подумай. То, что ты сейчас собираешься сделать, может повлечь за собой опасные последствия. Помнишь рассказ Брэдбери о растоптанной бабочке? Знаешь, сколько бабочек ты можешь необратимо растоптать?
Так себе заход. Но хорошо, хоть про Брэдбери вовремя вспомнил. Кузьминична любит интеллектуальные отсылки.
— Ты предлагаешь не идти туда вообще? — вполне логично ощетинилась Кузьминична. — Если я знаю, что от меня зависит свобода для любимого человека, неужели я ничего не сделаю?
В голосе однокурсницы звенел справедливый гнев, чистым родником о хрустальные стенки журчала решимость. Что же она такого прочитала в поезде, какую историю любви, что её так штырит?
— Оксана, речь идёт не о том, чтобы ничего не делать, — принялся втолковывать я. — Мы говорим о другом! Надо всё сделать с умом, чтобы подействовало. Чтобы мы чего-то добились своими действиями, а не для галочки заглянули. А то, что ты собираешься сделать — это бесполезно, это не принесёт никакого результата!
Интересно, достучался?
— И что же, Конь, ты предлагаешь?
Фуф, кажется, да.
— Вот ты идёшь к одному из воров в законе, а что ты о них знаешь? — наседал я. Слова горькой истины вылетали изо рта и превращались в сомнительной консистенции облака.
— И что же я должна о них знать?
— А то, что уголовные авторитеты не ведут деловых переговоров с женщинами! Вообще! С бабой о делах — не базарят. Такое вот у них правило, понимаешь?
— Но это же неправильно!
— Конечно, Оксана, неправильно! Но неправильно — для нас с тобой. А этот вот, — я кивнул в сторону «Садко», — со своей кошмарной бандой, он с бабами о делах не базарит. Он и слушать тебя не станет. В лучшем случае паспорт отберёт и в какой-нибудь бордель законопатит.
— Я кандидат филологических наук!
— Это его не остановит. Он от этого извращённое удовольствие получит. Ты хочешь этого?
— Ты бредишь, Конь!
Кузьминична, конечно, была права. Но зерно сомнения в её благородную душу я заронил. Я добавил, сколько мог, трагизма в голос и сказал:
— Нет! Эти бандиты — они живут по своим, особенным правилам. У них свои ритуалы, иерархия. И её не поломать потому, что нам так хочется, Оксана! Поэтому ты не должна даже подходить к этому жуткому человеку. Обещай мне!
— Но это же дискриминация по половому признаку! Сексизм!
— Это — здравый смысл, Оксана! Просто женщины больше подвержены эмоциям, они могут что-нибудь ляпнуть и испортить ход переговоров!
— Ты думаешь, я дура?
В данном случае, да.
— Конечно, нет! Но ты поступаешь слишком.... Смело! Немного осторожности и здравого смысла не повредит.
— Я общалась с бомжами и ментами.
— Они бы ничего тебе не сделали. А вот эти... — Я ткнул пальцем в «Садко». — Эти запросто проблемы создадут, да такие, что все остальные померкнут.
— Но как же я спасу Степана?
— Я помогу тебе, — сказал я. — Столбняк — он ведь и мне не чужой человек. Я буду только рад вырвать его из щупалец организованной преступности. Поэтому я сам — сам! — пойду к этим бандитам. Как Шарапов в «Месте встречи...»
Ничего более подходящего в голову не пришло.
— Но ты же рискуешь!
— Оксана, ты рискуешь куда больше моего. А я с ним поговорю осторожно, чтоб наш бандит не потерял лица, уважительно...
— Да требовать надо, Эдуард! Пропадает ведь Степан!
— Я дам ему понять, что удерживая у себя в плену известного журналиста...
Я не выдержал и рассмеялся. Но, по счастью, мой смех на морозе тут же перешёл в чих.
— Будь здоров! — сказала Кузьминична.
— Так вот, — продолжал я. — Я намекну ему, что ситуация — на контроле у СМИ. Что скоро о нём начнут говорить. А мафия — она огласки не любит. Этим их можно уесть, Оксана! Мы пробьём их броню. Они поймут, что удерживать у себя Столбняка им — себе дороже. И уже завтра, Оксана, завтра они вернут нам его живым и здоровым.
— Если там есть, что возвращать, — мрачно произнесла Кузьминична.
— Я надеюсь, очень надеюсь, что есть. В любом случае, я всё узнаю.
— Хорошо, — сказала моя обезумевшая от любви однокурсница. — Мы зайдём как бы не вместе.
— Нет! — завопил я. — Не смей даже думать об этом! Тебе кажется, что бандиты — идиоты, что они не сложат два и два. Ресторан этот — наверняка их «малина». Заходят только проверенные люди. И тут — сразу два новых лица. И делают вид, будто не знакомы! Да бандюки такое считывают на раз!
— А что же мне — стоять на морозе?
— Иди в подземный переход. Там чуть потеплее.
— Я зайду в ресторан через пятнадцать минут.
— Ни в коем случае! Ты можешь всё испортить.
— А вдруг тебе будет угрожать опасность?
— С этим я как-нибудь разберусь сам. Не вздумай даже приближаться к этому ресторану.
Кажется (полной уверенности, конечно, не было), я убедил Кузьминичну. И она направилась к переходу, бормоча что-то про какой-то мачизм. Конечно, приятно, когда женщина называет тебя «мачо». Но ведь этому надо ещё и соответствовать!
Поневоле оглядываясь, я шёл к ресторану. Совершенно точно это была «малина». Богатая, с завитушками и ковровой дорожкой лестница. Шикарные, блестящие, заграничные автомобили. Два — чёрных, другой — красный, третий — джип. Дикие на морозе воздушные шарики над входом. Звероподобного вида халдей — швейцар? официант? охранник? — в древнерусском костюме у дверей.
Блин! Мне точно надо туда заходить? Похоже, да. Ведь вход в ресторан просматривался из перехода. А Кузьминична наверняка наблюдала.
План мой был прост, как собачий беляш. Просто зайти внутрь, выпить чашечку кофе, в разговоры с бандюками не ввязываться. А потом — на выход. А пропащего этого, который где-то рыщет со всеми вытекающими последствиями, я и так сегодня вечером увижу на стадионе «Олимпийский». И я даже знаю, как заманить его завтра на Савёловский вокзал.
Так что от меня никаких подвигов не требуется. Зайти, выпить кофе. Всё! И подумаешь — место стрёмное. А то ты, Конь, в стрёмных местах не сидел? В Краснодаре ты пил водку в самом жутком ресторане города, на шестом этаже отеля «Интурист», а две кавказских банды прямо в зале перестреливались газовыми баллончиками. В гнусной общаге ты орал дурным голосом «Звуки поноса», а в это время на кухне и в коридоре шла драка с поножовщиной. А ты орал дурнинушкой, и не в комнате, а на общей кухне, где как раз и пиздились насмерть. И ничего ведь с тобой не случилось! А сейчас — подумаешь, кофе выпить в приличном месте!
Впрочем, был ещё один вариант. Развернуться, пойти к Кузьминичне и во всём ей признаться. Сказать: «Разыграли мы тебя, Оксана. Зря ты за две тысячи километров неслась. Никакая мафия твоего разлюбезного Столбняка не похищала». Это, наверное, было бы правильно.
Но невыполнимо. Потому что сейчас я в глазах Кузьминичны — герой. А, если признаюсь, буду подлецом, насмешником и гадом. Ну, уж нет!
Я поднялся по лестнице. Секьюрити в древнерусском костюме подозрительно посмотрел на меня, но позволил открыть тяжёлую, словно в кабинете главреда, дверь.
И я вошёл в логово мафии.
***
Справа от входа, за стойкой, маялся гардеробщик настолько прохиндейского вида, что я бы ему даже мусорного ведра не доверил, не то, что единственную куртку.
Прямо напротив дверей располагалась стена, на которой прекрасно себя чувствовал в древнерусской атмосфере венецианский пейзаж. На столиках вдоль стены умирали от морозных залпов снаружи кактусы, фикус и гладиолус. Справа и слева от стены вели куда-то арки. В обеденный зал?
Вряд ли. Скорее всего, зал был слева. Оттуда из-за дверей лился тревожный стробоскопический свет с уклоном в багрово-лиловые тона. Рычаще мурлыкал «Владимирский централ».
Пройдоха-гардеробщик что-то мне говорил, но я, как истинный светский лев, сделал вид, что не расслышал и, набрав в грудь побольше воздуха и сняв с головы шапку, шагнул в багрово-лиловый стробоскопный ужас.
Зал был увешан зубосводящим сочетанием венецианских пейзажей и картинок с палехскими узорами. За столом в центре зала сидело не то десять, не то двенадцать самых зловещих типов, каких я только видел в жизни. Были тут рожи бородатые, и рожи безбородые, покрытые шрамами, явно выставляемыми напоказ. Было двое (или трое) бритоголовых урок с хищными профилями. Были золотые перстни поверх чернильных. Были золотые же «гимнасты» на волосатых грудях.
Все эти люди о чём-то говорили. И тут они замолчали и повернулись ко мне.
А я имел, конечно, очень глупый вид. В куртке, в ботинках, сочащихся тающей чёрной жижей, с шапкой в руке.
Слева от входа располагался маленький столик с одиноким стулом. Я сел, не снимая куртки. Первый страх ещё держал меня, но начинал отпускать. В конце концов, эти жуткие люди не бросались на меня. Они молчали. И это молчание раздувало искру моего ужаса, но я делал вид, что ничего не происходит. И на бандитов старался не смотреть. Это было сродни детсадовской уловке: «Я в домике». Что вы, бандиты, я же на вас не смотрю! И вы на меня, наверное, не смотрите.
Оторвав взгляд от поверхности стола, я немедленно обнаружил, что меня разглядывают все, собравшиеся за большим столом — и бритые урки, и угрюмые бородачи, а те, кто помоложе, крутили что-то в пальцах. Не то чётки, не то нунчаки.
Но самое жуткое открытие меня только ожидало. Неожиданно я понял, что одна рожа за этим столом мне знакома. Она, эта рожа, принадлежала немолодому мужику с усами и пронзительным взглядом. С этим мужиком... Нет! ...я встречался вчера, возле метро «Чеховская»... О божечки! Он чуть не обобрал меня до нитки при помощи ключей и цыганского гипноза. И там его забрали менты. Ведьма Алисия говорила, что это — лже-экстрасенс Василашвили. А, может, он же — криминальный авторитет Васо? А что? Васо — Василашвили? О нет! Нет и нет!
«Э-э, ти кто такой, лох? — зазвучал вдруг у меня в голове голос с отчётливым кавказским акцентом. — Тебе чего здесь надо?»
«Кофе попить! — подумал я в ответ, нервно озираясь. — Тут официант вообще есть?»
«Хуециант, — рявкнул в моей голове голос с акцентом. — Э-э, слюшай, твой рож мне знаком, да? Где-то я тебя видел, лох».
«Вряд ли, — отчаянно подумал я. — Это ошибка».
«Я никогда не ошибаюсь, слюшай, ти!»
И вдруг поток мыслей с кавказским акцентом прервался. Между мной и столом вырос, наконец, официант — молодой, пухлощёкий, в белой рубашке, с галстуком-бабочкой. Взгляд у этого ресторанного трудящегося был очень наглым.
— И чего тебе здесь надо? — спросил он.
— Э... — сказал я. — Кофе попить.
Вообще, наверное, дела мои были плохи. Нигде и никогда я не сталкивался с «тыкающими» официантами.
— Нету кофе, — прошипел официант. — У нас спецобслуживание. Проваливай давай.
Возмущаться я не стал. Ни секунды больше я здесь не останусь.
Вот только сразу выходить на улицу — тоже было смерти подобно. Ведь Кузьминична, которая мёрзнет сейчас в переходе, ни за что не поверит, что я так быстро — считай, за пять минут или меньше — решил проблему со Столбняком. Или поверит? Нет.
Я встал, стараясь, чтобы меня закрывала от сидящих за столом фигура хама-официанта. Мы вместе прошли к гардеробу. И тут меня посетила мысль, казавшаяся на тот момент спасительной. Мысль, начисто противоречившая инстинкту самосохранения. Но она позволила бы выгадать сколько-нибудь минут.
— А туалет у вас есть? — очень тихо спросил я.
Официант смерил меня презрительным взглядом и кивнул в одну из арок в «венецианской» стене.
И я радостно нырнул в эту арку. За дверью с равнобедренным треугольником вершиной вниз в чарли-чаплинской шляпе поверх основания открылось три кабинки. Все пустые. Я нырнул в центральную.
Туалет был чистым. Даже чересчур. Он вонял, но не тем, чем обычно тревожат обоняние помещения для отправления надобностей, а моющим средством. Те, кто драил этот туалет очевидно перестарались. Они, например, оставили чистящее средство прямо на бачке. Горка этой бытовой химии лежала на поверхности бачка, как одинокий бархан в пустыне. Над белой горкой висела ещё одна венецианская картина — с гондолой, которой управлял весельчак с веслом.
Я всё-таки вовремя вспомнил, что неплохо бы воспользоваться кабинкой по назначению, расстегнулся и принялся поливать белоснежный фаянс. Каждая изливающаяся капля возвращала мне бодрость духа. Вот сейчас ещё минут пять здесь потуплю, и пойду.
В туалете раздались шаги. Я напрягся.
Вошедший остановился около моей кабинки. Дёрнул за ручку двери.
— Э, кто тут засел, охуел, что ли? — произнёс голос с явственным кавказским акцентом.
Я раскрыл было рот, чтобы сказать, что соседние кабинки — свободны, но моё внезапно пересохшее горло оказалось не способно породить ни звука.
— Убью нахуй, э, слишишь, ти?
Был ли это Васо-Василашвили, или кто-то из его головорезов? Какая, в принципе, разница?
Признаем главное — я попал. В эту секунду я мечтал только об одном — чтобы Кузьминична меня не послушалась, а ворвалась, спасительница, в гнусный этот кабак. С ментами!
На дверь обрушился тяжёлый удар. Пиздец иногда может выглядеть как запертая на хлипкий замок кабинка сортира, в который рвётся убийца.