САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.39 — Жизнь устаканивается)

У самого кабинета мы столкнулись с Лысым. Тот очень бодро, почти вприпрыжку, как счастливый дошкольник, нёсся по коридору, противоположному тому, что вёл к бухгалтерии. В электрическом свете голова Георгия блестела, как ёлочный шар. В местах, откуда скакал Лысый я ещё не бывал. В руках у блестящеголового Георгия было два предмета: квадратная пластмассовая дискета и листы с распечатанным на них текстом.

Чем-то облик коллеги был странен. И я пока не понимал, чем. Вроде, обычный Лысый. Но... Но странность заключалась, наверное, в пиджаке, который свисал, даже норовил сползти с угловатых плеч Георгия.

— Три часа, я отстрелялся, — доложил Лысый Кукурьеву.

— Орёл! — Мы вошли в кабинет.

— Читать, Фёдор, будешь? Для тебя же распечатал.

Босс взял распечатку, бросил на неё взгляд. Лицо Кукурьева скривилось, как от зубной боли.

— Но ты же всё, как надо, написал? — спросил он Лысого.

— От зубов отскакивает!

— Ты же Лысый?! Братушка наш, орёл! Всегда в срок и с качеством тексты сдаёшь!

— Гадом и говном буду, если не так!

— Ну, и зачем тогда время тратить, всякую хуйню (то есть, конечно, твой замечательный текст) читать? Даёшь ритуал!

— Э, нет, Федя! — прищурился Лысый. — Перед ритуалом давай-ка доведём рутину до логического конца.

Он протянул Кукурьеву ручку. Текст начинался только с середины листа, а в парвом верхнем углу располагалась «шапка» из нескольких пролинованных строчек. Кукурьев расписался напротив надписи «Редактор отдела». Ниже была пустая строчка для автографа ответственного секретаря. Еще дальше, как я увидел, должен был расписаться дежурный редактор. И совсем внизу — главный.

Ох, и сложно тут всё!

— Спасибо! — Лысый забрал у Кукурьева ручку, положил в карман и унёсся в коридоры.

— Это ему сейчас надо оббегать всех людей из списка? — спросил я у Проблеска.

— Ты про что? — прищурился тот.

— Ну, там, в «шапке» над текстом — ответсек, дежурный редактор, потом главный.

— А! Нет, всё проще. Лысому сейчас надо только до ответсека добежать. Ему текст скинуть. А дальше он сам уже ебётся.

— А вдруг что-то не понравится кому-то из... — Я показал пальцем в потолок.

— Ну, и такое бывало. Но обычно спокойно всё. Мы же профессионалы. Пишем сколько надо и как надо.

Проблеск хотел сказать ещё что-то. Но тут на весь кабинет взревел Кукурьев.

— Парни! Я что хочу сказать? Вот вы... Вы — вообще, реально самые лучшие. И не может быть, чтобы вы получали меньше этих... этих пиздотрясов! Я всё выясню, слышите?!

— Вообще-то, — сказал Головлёв, — Макс мог на переработки упирать. Эти ж гады — они на фуршеты свои по вечерам ходят. Мог под этим соусом...

— А если в ночной клуб пошёл за казённый счёт — это, считай, ночную смену отработал, — добавил Проблеск.

— Лучше всех работаем мы! — провозгласил Кукурьев. — Справедливость восторжествует!

В кабинет влетел Лысый.

— Дело сделано! Финита ля рутина! Буон джорно, ля комедия!

— Даёшь ритуал! — благосклонно кивнул ему Кукурьев.

И ритуал начался.

Лысый встал в самом центре кабинета, у стола. Первым делом он поднял над головой руки с растопыренными пальцами, принялся сжимать их в кулаки и разжимать обратно.

— Мы писали, мы писали, — провозгласил он хорошо поставленным голосом, — наши пальчики?...

— Устали! — взревели все, даже доселе молчавший Гыргылхыр.

Все подняли к потолку руки, все сжимали-разжимали пальцы.

— Мы с экспертами пиздели и порядком...

— Охуели! — рявкнули все.

Лысый:

— Нам эксперты срали в уши!

Все:

— Нет, не били мы баклуши!

Лысый:

— И сегодня, в три часа вся готова...

Все:

— Полоса!

И в этом месте Лысый перешёл на прозу:

— Прошу к столу, боярове! Откушаем, что Бог послал!

После этих слов он скрестил на груди руки, вывернув запястья, и ловко, как шериф с Дикого Запада пистолеты, достал за горлышки из нагрудных карманов две бутылки водки, плавным движением поставил их на стол, а затем, закидывая руки за голову, пустился танцевать вприсядку.

— Ура! — воскликнули все.

— Ну, ты всё запомнил, Конь? — спросил меня Головлёв чуть позже, когда новая порция водки стала греть изнутри пустой желудок. — Тебе ведь на следующей неделе дежрепствовать.

— Это да, — ответил я. — А что делать, если у меня нет пиджака?

— А на этот случай, — объяснил мне Головлёв, — у нас есть переходящий дежурный пиджак. Собственно, он сейчас на Лысом. А потом он его повесит... Куда, Лысый, ты повесишь переходящий пиджак? Покажи Коню.

Лысый, только что закончивший отплясывать, махнул мне рукой и отвёл к шкафу, что стоял как раз за моей спиной, по левую руку. На пустой перекладине болтались плечики.

— Вот здесь мы его храним. Смотри, чтобы Кукурьев его не увёл. А то он им тоже пользуется, когда надо с руководством поговорить. И может ненароком в нём домой уйти. Прецеденты бывали.

Мне стало тепло и уютно. Но ничто хорошее в жизни не длится долго, и мне, наверное, пора было идти на Нижнюю Масловку, фотографироваться для удостоверения. Я бы ни за что в жизни не покинул тёплое застолье бравых коллег. Но если я не успею сделать снимки до пяти часов, в жизни моей возникнет куча ненужных проблем.

«А потом, когда вернусь, я наконец-то, позвоню жене, скажу, что всё в порядке», — пообещал себе я. И действительно, жизнь моя стала устаканиваться, а будущее — приобретать определённые очертания. Надо только решить незначительные проблемки.

***

Фотоателье оказалось обшарпанным. Стоял штатив с зонтиком, за стойкой сидел хмурый и серьёзный пацан, моих примерно лет, с другой стороны стойки стояла очередь, человека три.

Всё нормально, Конь. У тебя ещё два часа. Ну, почти два. Тут не захочешь, а успеешь.

Нет ничего скучнее, чем стоять в очереди. А если очередь ещё и еле тянется, то хоть «Улисса» читай. Кстати, где там мой «Улисс»? В сумке. А сумка — на Нагорной, у Кукурьева. А на огромном этом томе, в суперобложке, с примечаниями, наверное, пируют тараканы.

В этом ободранном фотоателье взгляду было некуда упасть. Разве только на поверхность стойки. Там под стеклом были помещены фотографии 3×4. Мне тоже нужен был комплект таких фото. Мужчины, женщины — цветные и ч/б — сосредоточенно глядели перед собой. Кого-то из них я знал. Что?!

Вот этот вот, с бородой и в очках — Гребенщиков. Да ладно? А вот этот, сбоку... Да ну на фиг! Зюганов?! Ну, да. И лысина та самая, и глаза, и подбородок. Ой, а это в очках — Хакамада! А это — мамочки! Киркоров!

Очередь двинулась, и мне открылись новые фотопортреты. Вон там, на измождённого воробья похожая, певица Земфира. Ой, а вон и Шевчук! А сразу рядом... Ну, ни фига себе! Жириновский! Не всех я узнавал, но вот тот пацан на фотке с порочными губами и чуть лохматый — это же Илья Лагутенко! Сергей Бодров-мл. — как не узнать! А вот этот дядька, на Троцкого похож — да это же Эдуард Лимонов!

Вдруг оказалось, что подошла моя очередь. Я уселся на стул. Придал лицу серьёзное выражение.

— Так, глаза не пучим. Чуть направо смотрим. Не пучим глаза! Не моргаем. Голову вперёд!

Щёлк! Готово.

— А они все, — спросил я пацана за стойкой, показывая на фотографии знаменитостей, — настоящие, что ли?

— Нет, — ответил тот, даже не пытаясь улыбнуться. — Игрушечные. Через полчаса будет готово.

Через полчаса?! Хотя сколько сейчас времени? Ещё, наверное, и четырёх нет. Я по любому успеваю.

— А откуда все эти люди здесь взялись? — спросил я.

Ательешный пацан нахально зевнул.

— Да откуда я знаю? Заходят. Тут дом прессы рядом. Туда, наверное, для пропусков, фотографии делают.

Не особо словоохотливый тип. Но и такого можно разговорить.

Я вышел на мороз. Что там сегодня говорил Михалыч? Что-то про то, что из каждой житейской ситуации можно выловить идею для материала. Ну, и вот, пожалуйста. Про это ателье и знаменитостей в нём можно сделать практически конфету, а не репортаж. Мало ли, как вели себя все эти знаменитости? Вдруг и Зюганову тоже говорили не пучить глаза? Вдруг кто-нибудь чесался? Вдруг кто-то был плотно пообедавши и портил воздух? Вдруг кто-то выболтал по мобильному телефону какой-то секрет? Наверняка много интересного можно выдоить из этого неразговорчивого пацана.

Я поймал себя на том, что направляюсь к редакции, через дворы. Зачем? Чтобы зайти и выйти? Или чтобы спросить у коллег — не было ли у них какого-то подобного материала? Наверняка был. Мысль-то простая. Но мало ли? Может, никто до неё и не додумался.

Дворик, в котором я застыл в задумчивости был тих. Смеркалось. Падал снег. Неожиданно идиллическую тишину пронзило рычание. Я оглянулся. После кровавых событий сегодняшнего утра я немного нервничал по поводу собак с каннибальскими наклонностями.

Но рычала не собака. Вообще, собак в этом дворе не было. Звук повторился. Громкий, полный тяжёлой, звериной тоски.

И тут я догадался об источнике рыка. Им был я сам. Мой желудок, видимо, отчаявшись достучаться до разума, принялся испускать отчаянные сигналы во внешний мир.

Конечно, надо было пожрать. В редакцию я зайти успею. К тому же лишний раз перед ментами на входе светиться не стоит. И опять же, коллегам, уже начавшим праздновать, сейчас явно не до моих журналистских озарений и не до идей гениальных репортажей. Всё это прекрасно подождёт до понедельника.

А сейчас надо было срочно что-то сожрать. Срочно! Где? Рядом Савёловский вокзал. Там продают тлетворные беляши. Нет. Только не это. Я вспомнил, что если пройти по длинной кишке перехода, то выйдешь на рынок, где я совершенно точно видел ларёк с шаурмой. Туда! Туда! Как раз успею полопать, даже без спешки.

На ревущей транспортом Нижней Масловке рык моего несчастного желудка был уже не слышен. Я нырнул в подземный переход, прошёл мимо афиш, реклам и продавщиц тёплых носков. Поднявшись по лестнице, я припустил к светофору, зелёный свет которого позволил бы мне перейти ответвление трассы и выйти к эстакаде, а там и к вокзалу. Но горел пока что красный.

А на той стороне стояла Кузьминишна. И смотрела на меня.

Отвертеться не удастся.

***

Переходить я не стал. Кузьминична и так шла на меня. Я раскинул объятия и так застыл, глупо улыбаясь.

— Сколько лет, сколько зим! — сказала моя однокурсница, позволив себя обнять и тут же целомудренно из моих объятий выскользнув. — Это же Конь! Ты знаешь, я только что тебя вспоминала. Прямо удивительно! Как в пословице...

Она не продолжала. Но и так было понятно, какое моё качество она имела в виду. Обижаться не имело смысла. Кузьминична — святая женщина. Приехала спасать свою заблудшую, бре-ке-кекающую любовь.

— Мир тесен, — дипломатично ответил я. — И Москва — большая деревня.

— От тебя очень сильно пахнет водкой, — заметила Кузьминична.

— Работа такая.

— Петь идёшь? — спросила эта святая женщина.

— Петь? — удивился я.

— Ну, на Савёловский вокзал? Там сейчас Степана нет. Место свободно.

Ох, мамочки!

— Про ситуацию со Степаном я тебе писала, — только теперь я заметил, что в горле Кузьминичны дрожат вроде, как слёзы. — Ты получал моё письмо?

Я неопределённо пожал плечами, сам лихорадочно размышляя, что надо бы меньше писать всякой хуйни. Вот написал девушке письмо с почтового ящика товарища. А она в Москву примчалась, выручать.

— Всё очень плохо, — продолжала Кузьминична. — Степан пропал. Без вести. На вокзале его не видели. Делают вид. Что-то скрывают. Но я дознаюсь.

Господи Боже! Как, как её остановить?

— Я пообщалась с бомжами. Они припомнили, что кто-то тут действительно недавно пел. По описанию, может быть, Степан. Я пошла в милицию. В линейное отделение...

Она и до мэра Лужкова дойдёт, понял я, наконец-то осознав, какую силу пробудил незадачливой своей писаниной.

— Я пообщалась с ментами. Довольно жёстко. Я сказала им, что надо выполнять свои обязанности, искать пропавших людей. Я намекнула, что у меня есть знакомые журналисты.

Это меня, что ли, она в виду имела?

— Менты, наконец, стали поразговорчивей, — продолжала Кузьминична. — Один из них по секрету сообщил мне, что все криминальные процессы на Савёловском вокзале крышует вор в законе Васо Кутаисский. И что в четыре дня он приезжает в ресторанчик «Садко» на Нижней Масловке. По-моему, как раз эта улица.

Остановить её! Но как? Как? Легче заставить затормозить асфальтовый каток, чем целеустремлённую филологиню с опытом работы в средней школе.

— Сейчас почти четыре, — продолжала Кузьминична. — Я хочу увидеть этого Васо и потребовать, чтобы он отпустил Степана и вернул ему паспорт.

Как же ей повезло, что она встретила меня! И как не повезло мне!

— Хорошо, что я тебя встретила, Эдуард, — словно прочла мои мысли влюблённая не в меня однокурсница. — Пойдём вместе к вору в законе? Ты же журналист? Умеешь жёстко с ними говорить?

Я икнул. Видимо, кто-то меня вспомнил. Надо было что-то предпринимать. Но ни одной мысли о том, как остановить это безумие, не возникало.

— Ты где-то устроился? — наконец-то Кузьминична отвлеклась от своей любви и поинтересовалась моими делами. — Или, что более вероятно, шляешься без дела?

— Вообще-то, устроился, — сказал я. — Только сегодня. В газету «Творческая интеллигенция».

Кузьминична застыла. Про наше издание она не могла не слышать. Но явно не верила в то, что я ей говорил. Не укладывалось эта информация в её смятенном от любви уме.

— Не знала, что туда берут всех подряд, — сказала, наконец, Кузьминична. — Может, и для Степана, после того, как мы его освободим, найдётся место?

«Они со Столбняком точно — на одной волне, — понял я. — За что мне это всё? Я всего лишь пошёл за шаурмой, а нашёл геморрой и перспективу общения с вором в законе».

— Может, — осторожно сказал я вслух.

— О! А вот и ресторан «Садко»! — обрадовалась Кузьминична.

Внутренности мои сковало льдом ужаса, который оказался ещё холодней минуса двадцати пяти снаружи.