САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.38 — Отбросы)

— Стоп! — Кукурьев поднял ладонь, как авторитетный индейский вождь.

Он был реально похож на киношного Чингачгука, вздумай тот надеть на себя слегка потерявший форму пиджак и женские джинсы. Не хватало только перьев на голове.

— Мы же идём на бой, — продолжал наш босс и предводитель. — А, значит, надо выпить боевые сто грамм.

— А, может, отложим на полчаса? — вмешался Головлёв. — Пол-третьего сейчас, надо полосу сдать, а у нас... Конь, извини.

Я его понял. Извинялся он не за то, что хотел отложить побоище, просто хотел пошутить про «не-валяние».

— Что конкретно осталось? — спросил Кукурьев.

— Так, опрос у нас есть. Новости, два комментария. Лысый вот аналитику дописывает.

— Да-да! — закивал Лысый.

— Ну, и пусть дописывает. Мы и без него справимся, — провозгласил Кукурьев. — Наливайте, у кого там водка была?

У меня конечно. Нас получалось пять бойцов. Каждому по сто граммов — и всё, уговорили бутылку.

Закусывали шпротами. Их, настоящие латвийские, подогнал Головлёву тот же друг, что и рижский бальзам.

Я вдруг понял, почему Кукурьев не любит закусывать. Потому что для по-настоящему интеллигентного человека закуска превращается в мучение. Я вспомнил, как накануне ночью Кукурьев наехал на меня за то, что я ел пельмени руками. Остальные, как я понял, тоже с этим сталкивались. Проблеск ловчил с чайной ложечкой, наклонял её вместе со скользкой рыбой то влево, то вправо, как эквилибрист. Головлёв накалывал рыб на разогнутую скрепку. Гыргылхыр как-то странно зажал в пальцах две шариковые ручки, ловил ими ускользающее тело шпротины, удивительным образом удерживал, и даже доносил до рта. Кукурьев не закусывал. Я тоже. Но если босс не зажёвывал из принципа, то я — по другой причине. Ведь ни скрепок, ни ручек, ни всяких там чайных ложечек у меня не было. Если бы шпроты появились на столе хотя бы вчера, я наколол бы их на одну из веток, которыми мой предшественник замотал монитор. А так оставалось только надеяться, что коллеги разом неожиданно отвернутся, а я тут же, пальцами, рыбу — цап! И в рот! Есть-то снова хотелось, и совершенно не по-детски. В последний раз я лопал жареную картоху, но это когда было? Целую вечность назад!

«Ничего, — подумал я. — Сейчас не закушу, и это ничего страшного! Ведь мы пойдём бить морды отделу культуры, и там я раздобуду боевой трофей! Пусть это будет вилка, например!»

— А что, отдел культуры давно, как я понял, нарывается? — спросил я у Проблеска, который хорошо наловчился орудовать в шпротной банке чайной ложкой.

— Да это вообще отбросы, — откликнулся Проблеск. — Им Михалыч вообще фигню какую-то платит. По 75 долларов, что ли.

— Культура у нас финансируется по остаточному принципу, — подтвердил Кукурьев.

— Но зато они на фуршетах подъедаются, — добавил Головлёв.

— Фурррхуррр, грроооахрр, — сообщил Гыргылхыр.

Лысый ничего не говорил. Он сосредоточенно молотил по клавиатуре.

— И, таким образом, работают в том отделе культуры абсолютно никчемные люди, — продолжал Проблеск. — Бездельники, которые ничего не умеют. Даже на Курском вокзале бомжи — и то более приличные люди.

— Журналист, который ничего не умеет, всегда говорит на собеседованиях: мол, о культуре пишу, — добавил Головлёв.

Я покраснел. Хотелось надеяться, что незаметно. Сколько раз, в том же Краснодаре, меня спрашивали: «Ну, и на какие темы ты, журналист, пишешь?» А я гордо отвечал: «На темы культуры!» Тьфу! Знать бы!

— В общем, собрался в том отделе чёрт знает, какой сброд, — подытожил Проблеск.

— У них там даже в тумбочке — пиво! — возмутился Кукурьев. — Пиво! Михалыч как-то с кружкой зашёл, и оху... очень удивился!

— Это пиздец — пиво в тумбочке держать, — поддержал Головлёв.

— Пххххззззххххрррр! — рявкнул Гыргылхыр.

— Все выпили? — спросил Кукурьев. — Ну так и пошли! Месть — это блюдо, которое иногда можно подавать горячим!

— Знать, серьёзное дело, раз Федя о закуске заговорил, — вполголоса добавил Проблеск.

***

Под звуки обычного для этих закоулков редакции Rammstein`а мы, исполненные решимости, шли штурмовать отдел культуры.

Кукурьева, который, хотелось верить, всё-таки не взбесился, трясло от ярости. Примерно таким я его уже сегодня видел — тогда он тоже шёл на приступ, только отделения милиции. Подойдя к двери с табличкой «Отдел культуры», босс пнул полотно двери ногой. И тут же завопил от боли, схватился за ногу.

Да, так себе началась атака.

И тут дверь открылась наружу, и её край оказался там, где только что стоял Кукурьев, который рассчитывал пинком распахнуть дверь в противоположную сторону, то есть вовнутрь.

Из кабинета вышел тот самый перхотливец, похититель заявления.

— Вот он! — воскликнул я. — Это он!

Мой недруг, может, и испугался, но вида никак не подал.

— У-тю-тю! — гнилозубо разулыбался он. — Мальчуган — что? Нажаловался коллегам?

— Да, нажаловался! — сказал я. — Отдавай заявление!

— А волшебное слово?

— А волшебных, целительных пиздюлей не хочешь? — спросил Проблеск. — Отдал быстро бумагу!

— О-тё-тё! — глумился лохматый. — Какую ещё бумагу?

Это была возмутительнейшая наглость.

— Сам знаешь, какую!

— Понятия не имею! — юлил этот зловонный клоун.

— Так, Олег, не валяй дурака, — осадил гнуса Кукурьев. — Отдай то, что тебе не принадлежит.

— Да я у вас ничего не брал! — закатил бесстыжие глаза Олег. — Я просто мальчонке вашему поджопник отвесил. Да он сам напрашивался. Идёт такой, не здоровается.

— Что?! — завопил я. — Что он врёт?! Не было никаких поджопников!

— Тихо, Конь, я знаю, что врёт, — отозвался Кукурьев. — Где бумага?

— Ухххрыгррррышу нахррруй! — взревел Гыргылхыр, протолкался вперёд и схватил клоуна за перхотливый воротник.

С той стороны к дверям стягивались бойцы отдела культуры. Я их видел. Встал тощий юнец с физиономией настолько прыщавой, что она казалась изрыта траншеями. Встал пакостного вида дед, отдалённо похожий на маньяка Чикатило. В руке он держал бумажный самолётик. Встала мощного вида женщина в свитере с грудью настолько громадной, что та казалась воздушными шариками. В руках эта мадам как бы невзначай держала на весу тяжёлую пишущую машинку. Измождённого вида девушка с пепельными волосами и злым взглядом крутила в пальцах что-то, похожее на спицу.

— Так, что тут происходит?

За всеми пертурбациями мы и не заметили, как к нам приблизился плотный улыбчивый дядька в ярко-красных брюках и зелёном свитере. Ухоженные седые пряди спускались к пухлым щекам.

— Фёдор, ты зачем бушуешь? Зачем ты привёл сюда своих сотрудников и нападаешь на моих подчинённых?

Видимо, этот тип и был начальником отдела культуры.

— Твоих сотрудников никто не избивает, Макс. Пусть отдадут то, что взяли!

— Фы-фы-фы! — передразнил Макс. — Почему ты так странно разговариваешь, Фёдор? Не выпил ли ты уксусной кислоты вместо обычной водки?

Щекастый красноштан бойко пробивался к входу в кабинет. Гыргылхыр выпустил перхотливца и тот отступил в кабинет вслед за своим боссом.

— А вот хамить не надо, Макс! — то ли мне показалось, то ли нет, но в уголках рта Кукурьева снова выступила пена. — Твой Олег отобрал у нашего Коня Магаданского заявление. Требует деньги! Мы намерены с этим разобраться!

— Это правда, Олег? — перевёл босс отдела культуры взгляд на перхотливца.

— Да пошутил я! Это ж, — Олег кивнул в мою сторону, — молодой! Разыграл я его. По-стариковски, ну!

— Видишь, Фёдор! Это была шутка, — сказал Макс. — И если твой новый сотрудник настолько не понимает шуток, то ты-то, старый тёртый хрен...

— Попрошу без оскорблений!

— Ох, какие мы чувствительные! Олег, где их бумажка?

Чикатилоподобный дед запустил бумажным самолётиком в Гыргылхыра. Мой сосед поймал этот бумажный беспилотник ладонью, скомкал.

— Где бумажка? — спросил Кукурьев.

— Так вы ж её сейчас и мнёте, — поганейшим голосом проблеял Олег.

Этот гнус ещё и смеялся.

Что?! Я посмотрел на самолётик, бросился к Гыргылхыру, выхватил бумажный комок.

О Боже! Это и было моё заявление! Истерзанное, скомканное. Из него сделали самолётик!

— Почему вы так поступаете с чужими важными бумагами? — Кукурьев сделал шаг внутрь.

Тётка с могучей грудью выразительно подбросила пишмашинку в руках.

— Так вы же их сами и комкаете, — усмехнулся толстощёкий Макс.

Заявление! Бедное моё заявление! Я так его берёг! Всё для чего? Чтобы над ним так поглумились эти нелюди? К глазам подступили слёзы, которых, по счастью, никто не замечал. Я стиснул кулаки. Быстрее бы драка!

— Это вопиющее безобразие, и я обо всём извещу Михалыча! — процедил Кукурьев.

— Извести, дорогой мой! Представь ещё раз свой отдел дебилами, — откликнулся вражеский босс. — Хотя что тут представлять? Михалыч и так всё знает. Может быть, он расскажет, что, — тут красноштанный недруг ликующе возвысил голос, — что зарплата нашему отделу с марта-месяца повышена.

— Ура! — гаркнули культурасты и культурастши.

— Это ещё не всё, — продолжал Макс. — Мои сотрудники теперь получают больше твоих.

— Этого не может быть! — ахнул Кукурьев.

— Ха! — отозвался враг. — Надо просто меньше косячить и аккуратней относиться к работе. Да, ребята?

— Да! Ха-ха! Лохи! Лузеры! — гоготал и улюлюкал отдел культуры.

Мы отступали. И, хотя мы добились своего и, к сожалению, без драки, ощущение было, как от поражения. Кулаки сжимались. Хотелось разбить чей-нибудь гнусный пятак. Как так — получать больше нас?

— Пиздит, — сказал Проблеск, когда мы оказались в коридоре.

— Я выясню, — ответил Кукурьев. — Я всё узнаю, парни. Не может быть такого беспредела.

Мы шли к кабинету.

— Так, Конь, тебе же в кадры надо, — вспомнил Кукурьев.

***

Со второй попытки я до отдела кадров дошёл. Из окошка бухгалтерии по-прежнему драл горло Тиль Линдеман. Со стороны отдела культуры больше никто не нападал.

Отдел кадров оказался пыльным помещением, заставленным шкафами с выдвижными ящиками, похожими на большой библиотечный каталог. У дальнего окна сидели две печальные женщины, одна из которых без всяких слов кивнула мне в дальний конец кабинета. Я прошёл между шкафами и оказался перед тяжёлым и древним столом, за которым сидел седой дяденька в сером невзрачном костюме.

— Здрасьте, — сказал я, ощутив неведомого происхождения робость. — Я новый сотрудник и...

Седой кадровик вытянул ладонь, и я протянул ему заявление. То, что от него осталось.

Дядька вздрогнул, как будто я протягивал ему мерзкое насекомое.

— Это что? — спросил кадровик.

— Заявле...

— Что вы с ним делали, молодой человек?

— Оно немного... ну, помялось.

— Немного?

Я пожал плечами.

— Паспорт.

По счастью, главный документ был при мне. В кармане штанов.

Дядька сморщился, как будто сразу съел целый лимон.

— Вы что, совсем с документами обращаться не умеете?

Впрочем, вопрос был риторический. Кадровик и не ждал ответа. Он принялся заполнять какую-то таблицу на картонке, переписывать что-то из моего паспорта в гроссбух.

Я заскучал. Терпеть не могу бумажки. Всю эту возню, буквоедство.

— По объявлению? — Голос кадровика вывел меня из задумчивости.

— А?

Серо-седой этот человечек уничижительно посмотрел на меня.

— По объявлению, спрашиваю, приняли вас?

— Что? Нет-нет! Меня специально пригласили...

— Да? — с очень большим сомнением протянул кадровик.

И, по счастью, снова принялся заполнять гроссбух и таблицу. Блин, он кажется, переписывал весь мой паспорт.

— Прописка: Краснодар, — сказал кадровик, дойдя до соответствующей страницы. — Непорядок. Должна быть временная регистрация.

Этого ещё не хватало! Я понятия не имел, как и у кого мне тут регистрироваться. Неужели ещё одно препятствие?

— Я... гм... я только позавчера приехал, — сказал я. — Мне ещё можно.

— Москва — режимный город. Временная регистрация должна быть оформлена в трёхдневный срок.

— Я обязательно! — пообещал я.

— Мне нужна ваша фотография, 3×4. Желательно сегодня. До, — кадровик посмотрел на старые советские часы на руке, — пяти часов.

На лестнице стояли и курили Кукурьев, Головлёв и Проблеск. Я подошёл к ним.

— Ну, оформился, наконец? — спросил Головлёв.

— Не знаю, — признался я. — Вредный там какой-то дед сидит.

— Так это ж Геннадьич, — сказал Кукурьев, затем показал большой палец. — Вот такой мужик. С ним только по-хорошему нужно.

— Он у меня регистрацию требует.

— Да мы тут все без регистрации, забей, — усмехнулся Проблеск.

— Чувствую, что придётся делать, — вздохнул я.

— Не придётся, — успокоил меня Кукурьев. — У тебя удостоверение «Пресса» появится. От ментов хватит отмахаться.

— Так не появится удостоверение! Фотографию нужно сначала!

— Не вижу здесь проблемы, — рассудительно произнёс Головлёв. — Ателье рядом, на Нижней Масловке, у подземного перехода. Идёшь, фоткаешься, Геннадьичу приносишь.

— И забиваешь болт на регистрацию. Он тебе сразу ксиву выдаст, — добавил Проблеск.

— Невзлюбил он меня, — вздохнул я.

— А ты по-человечески к нему подойди. Бутылочку водки ему купи, дай незаметно, — проинструктировал меня Кукурьев.

Блин, я тут разорюсь на одной водке. Но, похоже, деваться было некуда.

— Ну, погнал я тогда в ателье, — сказал я.

— Подожди, — ответил Кукурьев. — У нас сейчас сколько времени? Три часа!

— Ритуал! — блеснул глазами Головлёв.

— Ох ты ж, чуть не забыли! — всплеснул руками Проблеск. — А ведь ритуал — это святое! Пошли-ка, Конь, в кабинет. Успеешь сфоткаться!

И мы пошли проводить какое-то, пока что мне не ведомое, священнодействие.