САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.37 — Командный перегар)

Путин с портрета улыбался жизнерадостно, чуть ли не подмигивал. А вот чуть пониже, в самом пространстве кабинета, сгущалась буря. Главный редактор сдвинул мохнатые брови так сурово, что казалось, будто это — не брови, даже, а руки с кулаками. Его глаза, как два гиперболоида сверлили мою броню спасительного похуизма.

— Ну, уволить вы меня не можете, — брякнул я. Типа пошутил дерзко так. Сомнительная шутка, конечно, надо вырулить. — Потому что...

— Я знаю, — перебил Михалыч. — Потому что ты у нас — не работаешь. Но уже отличился.

— Я...

— Тихо! — Редактор бахнул ладонью по столу. — Слушать не умеешь, перебиваешь. Не журналист?

Я отнюдь не храбро втянул голову в плечи.

— Хвалят тебя эти фраера, — Михалыч кивнул на стулья, в которых, наверное, сидели до меня Кукурьев и Головлёв. — Говорят, командным духом сразу пропитался.

«Командным перегаром», — хотел ляпнуть я, но вовремя опомнился и ничего не сказал.

— Говорят, — продолжал Михалыч, — что ошибки умеешь признавать.

Я догадывался, кто это сказал. Но неужели Михалыч знает всё?

— Это хорошо, — продолжал главред. — Это важно! Ещё говорят: инициативен, творчески подходишь к решению возникших проблем...

Ну, да. Как спасти Головлёва из-за решётки — это я придумал.

— Не всегда, правда, идеи срабатывают...

А это, определённо о моих безнадёжных попытках отодрать от перил язык Кукурьева. Неужели редактор знает всё?

— Отметили коллеги и твою способность принимать трудные решения.

Расшифровать этот пассаж было уже труднее. Наверное, Михалыч имел в виду то, что я расплачивался за такси?

— Я порядочно удивился, — продолжал Михалыч, — когда узнал, что ты — ещё и драчун. В драку за товарища — без раздумий и рефлексий ввязываешься. Это очень важно. Значит, боец. Бойцы нам нужны. Не жертвы, не терпилы. Бойцы!

Наконец-то стало можно улыбнуться. Вот ведь, как хорошо всё оборачивается. Кто бы мог подумать, что идя за начальственным пропиздоном, вдруг услышишь хорошие слова? А вот ведь, как в жизни бывает! Про коллег, правда, плохо подумал. Я решил, что они меня топят, а они, оказывается, нахваливали.

— Но есть в этой патоке и ложка говна, товарищ журналист! — продолжал Михалыч. — Да-да, есть-есть. И, надеюсь, ты понимаешь, о чём я?

Блин! Он всё знает! Кукурьев и Головлёв всё ему рассказали. Про утраченный автограф, наверняка, тоже. Ну, вот это он и имеет в виду! Ну, что ж, карты на стол! Я стал расстёгивать рубашку.

И лишь когда показал Михалычу свою исписанную помадой грудь, понял, что сделал что-то не то.

— «Fuck ТИ. М. М.», — прочёл Михалыч и задал совсем уж ошарашивающий вопрос: — Что это за дерьмо?

Так я узнал, что про автограф парни всё же не проболтались. Но понимание пришло слишком поздно.

— Что это за «ТИ» я, положим, догадываюсь, но что за блядская баба тебе это написала? — Михалыч нахмурился ещё сильнее, и кулаки бровей с силой стукнулись один о другой.

— Это не баба, — вздохнул я. — Хотя и баба тоже... Сначала это писал Мэрилин Мэнсон...

Пришлось всё рассказывать. Но с оглядкой. Не сообщая об Кукурьевском авторстве сомнительной идеи. И одновременно застёгиваясь. И на всякий случай не упоминая, что разговора-то с рок-звездой толком не было.

Редактор внимательно слушал меня. Не улыбался. Телефонный аппарат у него на столе несколько раз звонил, а Михалыч на пол-секунды поднимал трубку и бросал её на рычаги.

— В общем, хотел написать с Мэрилин Мэнсоном интервью, но нечаянно стёр автограф, попросил одну женщину восстановить, а она... не то написала.

— Понятно, — произнёс Михалыч, когда я закончил пересказ этой бесславной эпопеи. — Вижу здесь как то, о чём уже говорил — креативный подход к решению проблем. Но и системные недостатки — тоже вижу. Самый главный — ты пытался заняться не своим делом.

Вот это звучало странно. Как же не своим, если мне по работе надо брать интервью, например? И, собственно, это я и пытался сделать. Какое же это не своё дело, если своее не бывает?

— Точнее, — наставительно поднял палец Михалыч, — пытался вторгнуться в юрисдикцию другого отдела. Всеми Мэнсонами, Хуенсонами и примыкающими к ним Киркоровыми у нас занимается отдел культуры. Ты же, стажируясь в новостях, зачем-то попытался залезть в их епархию. Теоретически так сделать можно, но, получив предварительное согласование у руководителя отдела культуры. У нас так принято.

Я, признаться, расстроился. Как-то сложно здесь всё устроено, не по-людски.

— Второй момент, — продолжал Михалыч, в очередной раз бросая на рычаги трубку раззвонившегося телефона. — Что эта за баба такая тебе это написала? Быстро отвечай, не юли.

И вот сейчас настал очень скользкий момент. Головлёв меня не только выгораживал, но даже восхвалял. А я сейчас, что-нибудь ляпнув, или даже неубедительно отмазавшись, получается, подставлю под удар его. Конечно, Диана писала на моей коже послание нашему руководству. Она хотела, чтобы оно дошло до адресата. И ведь оно действительно дошло. Она хотела войны и даже, наверное, о ней мечтала. Этот конфликт мог очень сильно повредить Головлёву. Допускать подобный вариант было нельзя. Надо было что-то соврать. Сделать это быстро и до крайности убедительно. Ну, давай, писатель Конь, напрягай извилину. Креативь!

— Эту бабу, — сказал я чистую правду, — я видел впервые в жизни. Но, если хотите, могу выяснить, как её зовут. Она в ларьке, то есть, в магазинчике работает около дома, где живёт Фёдор. Усатая такая.

Тут меня, конечно, уже понесло.

— Она тебе это написала? Усатая женщина?

Если врать, то с особым цинизмом.

— Она, — подтвердил я.

— Но откуда эта усатая мадам из ларька вообще знает название нашей газеты?

Спросите, что полегче, товарищ редактор. Но спасительная мысль уже засверкала витиеватой молнией. Меня было уже не остановить.

— Так она и не газету вовсе имела в виду! — Я даже позволил себе легонько рассмеяться. — Она просто русский язык очень плохо знает. Я ей на пальцах объяснил, что делать, денег дал...

Сколько я там на такси проездил? Не помню.

— Триста рублей! И она ничего не поняла, но давай писать. Fuck правильно написала. М. М. — тоже правильно. А вот со словом you проблема получилась. «Что такое you?» — спрашивает. Не понимает, как писать. Я объясняю. Не понимает. И надо ей знать, что это такое — это you. Я ей говорю: «Это "ты"!» «Я?!» — удивляется. «Не "ты", а я, но всё равно пишется как "ты", только you»

Оказывается, не только Кукурьев в этой редакции умел демонстрировать экзофтальм — выпученные глаза. У Михалыча — тоже вполне себе неплохо получалось.

— И, в общем, она написала, как могла, — завершал я эту блистательную ахинею. — Но почему-то по-русски, и в слове «ты» — ошибку сделала. Это они вообще так говорят: «Эй ти-и-и!»

Михалыч переваривал информацию. В чём-то он ещё сомневался.

— А почему не исправил, если понял, что она не то пишет? — спросил он.

Ну, это не вопрос для создателя грандиозных мистификаций.

— А потому что директор её пришёл. Мрачный такой, бандитского вида. Стал бы вопросы задавать.

— А так не задал?

— Неа, я сразу застегнулся. А Фарида (это продавщицу так зовут) помаду успела спрятать.

Михалыч молчал. Он сканировал меня взглядом. Принимал самое важное для меня решение. Конечно, таких пижонов, как я, он видел насквозь. Знал их психологию.

Мне стало тревожно. Ведь, если подумать, я прогнал главреду реально лютый бред. Эх, если б можно было что-нибудь исправить. Но поздно.

— Свидание назначил? — сказал Михалыч совершенно неожиданное.

— Назначил, — ответил я. — Только не ей.

Редактор пожевал губами. Может, улыбался так.

— Ладно, — произнёс Михалыч. — Переходим к третьему пункту. Он у нас — самый важный. С автографом этого чёрта... как его там...

Я открыл было рот, но Михалыч поднял ладонь, и я не стал ничего говорить.

— Ты ведь, выстраивая эту комбинацию, пытался меня наебать. Ведь так?

Блин, оказывается меня ещё не пронесло!

— Ну, не совсем, — пробормотал я.

— Совсем. Пытался. Всё для этого делал. Но в предпоследний момент сознался. За это — честь и слава. Но на будущее — если ты хотя бы раз попытаешься обвести меня вокруг пальца, последствия будут самые тяжёлые. Всё понятно?

— Да, конечно! — закивал я. И не удержался: — А можно спросить?

— Ну? — шевельнул редактор бровью.

— А что вы имели в виду, когда говорили про лопату... то есть, ложку... этого самого?

— Я имел в виду то, что из каждого происшествия надо выносить идею репортажа. С этим пока — не айс. Вот собака на вас с Кукурьевым набросилась. Какая идея репортажа может родиться из этого факта?

— Ну, что-нибудь про то, что москвичи-собачники плохо следят за своими пито...

— Москвичи? Мы федеральное издание. Масштабируй проблему на всю страну. Но в целом да. Мысль ты уловил. Теперь свободен.

Я встал и пошёл к тяжёлым дверям, вспоминая, как же их открывать — на себя или от?

— Да, — сказал Михалыч мне в спину. — Сейчас напишешь заявление о приёме на работу. Я подпишу. Теперь — свободен.

— Ес! — шёпотом воскликнул я, снова оказавшись в междверном пространстве со странной кулисой.

В приёмной у мускулистой секретарши я написал заявление. Хозяйка предкабинетных пространств внимательно прочла написанное и пошла к редактору. Двери летали перед ней, как легчайшие пушинки. Я понял происхождение мускулатуры.

— Отнесите в отдел кадров, — сказала секретарша, вынося подписанное заявление. — Поздравляю!

— Спасибо!

Я вылетел из приёмной, повторяя про себя: Ес! Йессс! Оу, йесссс! Свершилось! Меня приняли в «Творческую интеллигенцию»!

***

Как дойти до отдела кадров, мне объяснила сама секретарша. В главный холл, где лестница, потом налево, к бухгалтерии, где Rammstein. И вот за ней, в конце коридора.

Подписанное заявление я нёс бережно. Ещё не хватало помять его по краям или, чего доброго, сложить пополам! Только держа за края, только бережно!

Я, наверное, слишком сосредоточился на том, как мне донести документ в максимальной сохранности, плюс меня распирало от счастья. Значит, отменяется всё-таки позорное возвращение в Краснодар! Значит, на Мэрилин Мэнсона, на свидание к Илоне — можно идти с чистой совестью. Я уже не неведомый полу-бомж, а полноправный творческий интеллигент! А Столбняк-то, этот рыщущий артист неспокойного жанра — ох, как он обзавидуется! Ха-ха! Rammstein звучал всё громче, душа моя ему подпевала.

И тут кто-то вырвал заявление у меня из рук. Что?!

Моё заявление оказалось в руках у чужака — взлохмаченного, в запорошённом перхотью пиджаке. Я знал этого мерзавца, он уже пытался напасть на меня вчера, на обратном пути из бухгалтерии. Старый знакомый! И даже клок рубашки точно так же нависал над поясом, как и тогда.

Наверное, я выглядел слишком ошарашенным, так что этот мерзавец глумливо расхихикался, с порнографическим бесстыдством обнажая чёрные пеньки гнилых зубов. Он спрятал моё — моё! — заявление себе за спину.

— Твоё, да? — Этот гад положительно издевался.

— Моё! — провозгласил я. — Отдай!

— А-тя-тя! — Этот гнус не только не перестал хихикать, но ещё и отвратительно завращал тощими бёдрами под заплёванными штанами. — Бе-бе-бе!

— Отдал быстро! — Я потянулся, чтобы вырвать самую важную бумагу в моей жизни из лап засранца, но тот проворно убрал его за спину.

— А то что? — спросил засранец.

Я попытался запрыгнуть ему за спину, но подлец предвидел мои намерения, повернулся сам, и мой обходной манёвр не кончился ничем.

— А то я тебе в морду дам.

— А я твою бумажку порву, угу? Морду мне попробуй ещё набей, а бумажка — это тьфу!

Я снова попытался запрыгнуть ему за спину. Снова тщетно.

— О конструктиве, — сказал подонок. — Бумажку я возвращаю тебе в целости и сохранности за три тысячи рублей. В течение часа. Время пошло.

От возмущения у меня даже дыхание перехватило.

— Если через час ответа на мои конструктивные предложения не последует, бумажку свою найдёшь вон там...

Он кивнул на дверь мужской уборной за моей спиной.

— В корзине, — захихикал он. — С коричневым автографом.

Сказав это, гнусный тип с перхотью на воротнике скрылся за дверью, над которой была закреплена табличка «Отдел культуры».

Михалыч про этот отдел сегодня упоминал. Получается, что у этого типа я должен был заверять интервью с Мэнсоном, что ли?

***

Обосравшимся циркулем, на негнущихся от ужаса и позора ногах, я шёл обратно по коридору. Надо было что-то делать. Но что? Пойти в приёмную, написать новое заявление и заново подписать его у Михалыча? А тот спросит: а что же случилось? Если рассказать главреду правду, он жёстко разочаруется. Он-то ценил во мне забиячество, то, что я в драку за Кукурьева полез. А сейчас, получается, не только не полез, но ещё и позорно бежал.

Или лучше ворваться в «Отдел культуры», потребовать бумагу? И пусть этот подонок её порвёт! Пусть! Я набью ему рожу, а обрывки документа отнесу Михалычу. Вот, мол, смотрите!

Тоже так себе вариант.

Был ещё третий, самый постыдный и немыслимый. Дать ему деньги. Но не факт, что у меня было три тысячи. Да и в любом случае, это была бы унизительная капитуляция.

И коллегам тоже в таком позоре не признаешься. Так думал я уже на самом пороге нашего кабинета. Или признаешься и попросишь совета?

— Что, Эдька, дорогой наш, можно поздравить наши ряды с пополнением?! — повернулся ко мне сияющий Кукурьев.

— Нет, — хмуро выдохнул я. — Пока что нельзя.

— Что случилось? — вскочил Головлёв. — Ты перед Михалычем как-то облажался?

— Да нет, — вздохнул я. — Нормально поговорили. Он мне и заявление подписал.

— Так хорошо же! — хлопнул в костлявые ладони Кукурьев. — Надо срочно вы...

— Нет! — воскликнул я. — Нет! Потому что, когда я шёл в отдел кадров, на меня напал какой-то хер из отдела культуры, вырвал из рук заявление. И теперь требует деньги! Три тысячи! Иначе порвёт и жопу моим заявлением вытрет.

— Это беспредельная наглость, — сказал, оторвав взгляд от монитора, Лысый

— Они неслыханно охуели, — вскочил из-за стола Проблеск.

— Кто мы будем, если позволим такому сойти с рук? — сказал Головлёв.

— Фырррхррряндрррр уггррраггча! — взревел Гыргылхыр.

— Ну, так и пошли с ними разберёмся, — встал из-за стола Кукурьев. — Надо расставить все точки над «ё».

— По возможности, дипломатическими методами, — вмешался Головлёв.

— Это уж как получится, — хищно сощурился Кукурьев.

— Ох, как я давно мечтал разбить ебальник кому-нибудь из этих культурастов, — - сказал Проблеск, разминая кулаки.

Спокойной жизни для меня покуда не предвиделось. Хуже того, назревало побоище.