САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.36 — Что с е...алом, журналист?)

Сквозь щёлки глаз на распухшем лице Головлёв смотрел на меня. Взгляд его, как лазер, пронизывал клубы дыма и впивался мне прямо в мозг.

— Смелое заключение, — Должно быть, для того, чтобы криво усмехнуться, Головлёву пришлось преодолеть боль. — С чего ты это взял? Ну, помимо того, что Фёдора покусало животное?

— Пена! — Я решил зайти сразу с непобиваемых козырей. — Пена в углу рта!

— Ну, пена, — пожал Головлёв плечами. — Я такое у Фёдора видел сто раз.

— Сто раз?!

— Ну, может, поменьше, может, десять. Когда он перенервничает, такое с ним бывает.

Что такое?! Мой козырный туз вдруг оказался побит! Но сдаваться я не был намерен.

— А про водобоязнь что скажешь? — зашёл я с козыря поменьше.

— Что это ещё такое?

— То, что Кукурьев воду не пьёт. Ему сейчас предлагали воды попить, а он водки потребовал!

Тут Головлёв начал почти что оскорбительно смеяться. Видно было, что смех давался ему тяжело, через боль, но, очевидно, первоначальный импульс оказался настолько сильным, что удержаться Головлёв не мог.

— Ну, ты даёшь, Конь! Это, получается, что всё то время, что я Фёдора знаю, он бешенством болеет. Так, что ли?

Я не понимал.

— Он никогда воду не пьёт. Не заметил разве?

Похоже, что мой последний аргумент оказался разбит в труху.

— А что делать с тем, что он на ментов бросался? — отчаянно предположил я.

— Так и я на них бросался, — снова пожал плечами Головлёв. — Не далее, как сегодня ночью. На других, правда, из ОВД «Котловка». И покусал одного даже. Может, Конь, я тоже бешенством болею?

Всё, крыть мне стало нечем. Да, аргументы были исчерпаны, но чувство правоты никуда не исчезло.

Кабинет службы новостей жил своей жизнью. Вглядывался в монитор Проблеск, ловил, наверное, в Интернете новости. Бледный и неестественный свет монитора каламбурными отсветами отражался на лице и в линзах очков Вовы.

Лысый оживлённо и ожесточённо молотил по клавиатуре — по тому, как блестели его глаза, могло показаться, что он пишет не заметку, а порнографический роман. Возился и хрипел у себя в углу Гыргылхыр. Присмотревшись, я понял, что он чистит нос пальцем.

— Пюрррфюррр! Хррмаргрык! — бормотал он, рассматривая добычу.

Головлёв возился с мобильным телефоном. Сначала мне казалось, что он играет в тетрис. Потом я понял, что он с кем-то переписывается эсэмэсками. Нет, сам я ещё не переписывался, но слышал, что так бывает. А теперь, наверное, увидел. Хотя оставалось вероятность, что Головлёв всё-таки рубится в падающие кирпичики.

А вот Кукурьев меня снова тревожил. Он сидел на своём месте — спиной ко входу, лицом примерно ко мне. Вполоборота. На лице его ничего не отражалось — ни каких-либо мыслей, ни бликов от компьютера. Я готов был поспорить, что экран был тёмен, а компьютер — вообще не включён. Тем не менее, Кукурьев в чёрный свой монитор смотрел. И смотрел напряжённо. Неподвижным взглядом расширенных зрачков. Могло показаться, что из монитора в глаза Кукурьева таращилась, в свою очередь, Медуза Горгона, превращая Фёдора в истукана.

Я ввёл в поисковике запрос: «бешенство симптомы». Результат не замедлил. Так: повышение температуры, недомогание, потливость, сухость во рту... Последнее возможно совпадало. Что там ещё? Промотав мышкой текст на экране, я и сам чуть не впал, подобно Кукурьеву, в ступор.

Вот! Вот оно!

«Экзофтальм, расширенные зрачки, взгляд, направленный в одну точку».

Я быстро запросил, что такое «экзофтальм», хотя уже догадывался — смещение вперёд глазных яблок. Или же выпученные глаза.

Как у Кукурьева. Застывший взгляд расширенных зрачков. Неподвижный! В одну точку!

Я замахал рукой Головлёву. Тот отвлёкся от тетриса (или от эсэмэс-переписки), вопросительно на меня посмотрел. Когда тот подошёл, я указал на «симптомы бешенства», потом на Кукурьева. И лишь потом со значением посмотрел Диме в глаза. Теперь-то ты понял?

На две-три секунды во взгляде Головлёва появилась-таки тревога. Но тут Кукурьев, продолжая гипнотизировать тёмный монитор своим экзофтальмом, неожиданно издал хрипящий звук, который словно прорвал какую-то внутреннюю запруду. И наружу полился храп — густой и неестественный, потому что глаза-то все ещё были открыты.

— А что ты, Конь, удивляешься? — спросил Проблеск, который, поскольку сидел напротив и потому не мог не обратить на нас внимания. — Сон с открытыми глазами — профессиональный навык журналиста.

— Нарабатывается на прессухах, — добавил Лысый, неохотно отвлекаясь от своей писанины.

— Хрр-фррр! — поддержал Гыргылхыр.

— Правда, храпеть — это уже моветон, — продолжал Проблеск. — Организаторы прессухи могут спалить. Как, помнишь, Лысый, в ТАССе было?

— Ой, а в казахском посольстве, вспомни!

— А-ха-ха!

— Ха-га-га!

— Фррр-хррр-бррр! — поддержал общее веселье Гыргылхыр.

Кукурьев вдруг перестал храпеть, страдальчески застонал, заморгал. Взгляд его на долю секунды сделался осмысленным.

И тут открылась дверь и вошёл Михалыч. Кружка в его руке тряслась. Я понял, что ничего хорошего эта тряска не предвещает.

— Так, орлы! Добрый день, почти вечер! — Голос Михалыча был как удар по перепонкам. — Особенно тем из вас, кто только сейчас появился на работе.

И главный редактор последовательно посмотрел на Кукурьева, на Головлёва, на меня.

— Вифавыфь! Воввый вевь! — спросонья Кукурьев снова говорил плохо.

Михалыч застыл на Кукурьеве мрачным взглядом.

— Ты прожуй закуску-то, — сказал редактор. — Хотя ты не закусываешь... А почему тогда так говоришь?

— Фвоиввоффеввая фвавва в вевавофее фвемя!

— Язык покажи!

Кукурьев вздохнул и вывалил язык. То, что от него оставалось. Наверное же, что-то осталось. Чем-то же он слова произносил.

— Ох ёб твою мать, — изрёк Михалыч, посмотрев на показанное. — Что ты языком своим делал? В бетономешалку засунул? Подъёмный кран на морозе облизывал?

— Я ваффаву, Вифавыфь! Воввая иффовия.

— Что в тумбочке?

— Вовофька! — Кукурьев достал водочную бутылку, на донышке которой что-то плескалось.

— Понятно всё с тобой.

Михалыч отстранил кружку от попыток Кукурьева налить.

— А ты? — Редактор направился к Головлёву. — У тебя что?

— Бальзамчик Рижский, Михалыч. Угощайтесь!

— Повторяешься. У-у, фраер.

— Так осталось... — Головлёв, казалось, был растерян.

Я же чувствовал спокойствие. Я-то — молодец! Подстраховался! Вот Михалыч-то обрадуется, как целую бутылку у меня увидит.

Но до меня Михалычу ещё надо было дойти. А он ещё, кажется, с Головлёвым не разобрался.

— Осталось у него, блядь, — В голосе Михалыча звенел реальный, ненаигранный гнев. — Без выдумки тумбочку содержишь. Так же и по работе. Только по роже получать выдумка есть.

— Михалыч, я всё об...

— Что с ебалом, журналист? — закричал (взревел, возрычал!) Михалыч.

— Пострадало, — бесстрастно ответил Дима.

— Наши журналисты не получать должны по ебалу. Они сами должны пизды давать. Зачем вы мне нужны, терпилы блядские?

И, не оставив Головлёву шансов оправдаться, Михалыч повернулся ко мне:

— Ну, а ты, как там тебя из Магадана? Что в тумбочке?

Оптимистично, как спецназовец в бронежилете под обстрел из мелкашки, я двинулся к тумбочке, открыл её и достал свежую, полную, тугую, налитую бутылку водки:

— Вот!

Я говорил это «вот» не без гордости. Ведь вот я какой, всё просчитал!

— Что это за хуйня? — Михалыч не шутил и не улыбался, а смотрел на меня достаточно свирепо для того, чтобы я стал догадываться, что происходит что-то не то.

— Во... во... водка.

Происходило действительно что-то не то. Вдруг «Творческая интеллигенция» — нормальная, вполне себе мудацкая, редакция? И меня несколько дней просто разыгрывали и провоцировали? А когда я поддался, меня спрашивают: «А что это за хуйня у тебя, чувак, в тумбочке?»

— Я вижу, что водка, — отрезал Михалыч. — Почему не распечатана?

— Я её только...

— Ты её только для отмазки держишь. Не журналист!

Я застыл, как помоями из ведра облитый. Опять не угадал. А что будет в третий раз? Если этот третий раз вообще будет, а не придётся позорно возвращаться в... Блин, как же мне надоело об этом думать! А куда деваться?

— Так, — гневно продолжал Михалыч. — Вы трое... хотя двое... ты и ты, — он кивнул на Головлёва и Кукурьева, — оба ко мне.

И вышел.

— Ничего не выпил, — констатировал Проблеск. — Хуёвый признак, поца.

Он пошёл курить, я следом.

— Что, совсем всё плохо? — спросил я.

— Похоже, да, — печально кивнул Вова. — Давно не слышал, чтобы так матерился Михалыч.

Докурили в молчании.

Я пытался переварить совершенно неудобоваримую мысль о позорном возвращении в Краснодар. Ну, вот, наконец, оно и произойдёт. Что ж, чему быть, того не стоит и пытаться миновать. Изначально же было понятно, чем всё кончится.

Мы вернулись в кабинет. Коллеги продолжали заниматься своим делами. На меня даже не смотрели. А зачем им на меня смотреть? Я здесь — элемент случайный, временный. Так, на полтора дня занесло, и так же легко вынесло в окружающий хаос. И ещё дня через полтора забудут напрочь.

Я пытался представить, что же происходит в кабинете у Михалыча. А что там может происходить? Кукурьев и Головлёв — алкаши и прогульщики — спасают сейчас свои шкуры. А то, что они, Конь, тебе в уши свистели — мол, не-мудацкая газета, со своими традициями — так ты уши и развесил, идиотина. Сейчас совершенно точно они сдают тебя со всеми потрохами. Да и кто бы не повесил все свои косяки на непонятного, едва знакомого типа, на которого, тем более, можно повесить всё.

Это вот урок тебе, Конь, на будущее. Все на свете ищут лишь свою выгоду, ничего больше. А что красивыми словами прикрывают гнилое нутро, так знай — чем нутро гнилее, тем слова красивее.

В кабинет вошли Головлёв и Кукурьев. Оба сосредоточенные. Кукурьев избегал смотреть мне в глаза, а Головлёв — нет. С насмешкой смотрел. И даже подмигнул.

Как есть, продал с потрохами. Теперь бронёй иронии прикрывается. Свою-то шкуру, поди спас!

— Эдуард, иди к Михалычу, — произнёс Головлёв.

Ну, вот и свершилось. Пинком под жопу. Домой. В Краснодар.

— И что — вас-таки уволили, или, наконец, повысили? — услышал я голос Лысого.

Ответа мои уши не уловили. Да и зачем мне теперь это знать?

Я шёл центральным коридором редакции. Слева и справа располагались деревянные со стеклянными окошками двери. «Заместитель главного редактора такой-то», — сообщала одна табличка. «Заместитель главного редактора сякой-то» — находился аккурат напротив. Всего заместителей было не меньше восьми. В одном кабинете стекло пошло трещинами. Ещё у одного заместителя вообще стекла не было, лишь торчали из двери недовыбранные осколки. Что, интересно, здесь было? Хотя какая теперь-то разница?

Обиды и горечи не было, но нарастала злость. Ладно, хорошо, хоть бутылка водки есть в тумбочке. Засуну её себе за пояс, как какой-нибудь ковбой Билли Мазафакер верный кольт, да пойду бухать на морозе. А там, глядишь, моего верного Санчо Пансу встречу — Столбняка. Наверняка он рыщет по окрестностям. На душе стало тепло и уютно. А если вдруг нету Столбняка — что ж, пойду бухать с Кузьминичной, на Савёловский. Наверняка она ещё там. Только надо будет забрать барахло — дорожную сумку свою — у иуды Кукурьева. Дождусь уж ночи, пока он отпразднует. А сам куда пойду? Да куда-нибудь, на вокзал, с Кузьминичной. Ну, всё. План есть.

«Приёмная главного редактора», — сурово, как приговор на трибунале, гласила табличка жёлтого металла над тяжёлой дверью.

Не без труда толкнув дверь, я оказался в приёмной, где сидела за столом и перебирала бумаги немолодая секретарша с неимоверно развитой мускулатурой. На ней была кофточка с короткими рукавами, из-под которых выглядывали без малого шварценеггеровские бицепсы. Я икнул, перевёл взгляд ниже и вбок. Нет, сомневаться в половой принадлежности секретарши не приходилось, потому что внушительная грудь — тоже проглядывала.

— Меня... ик... вызывали, — сообщил я.

— Вы у нас — Конь? — спросила секретарша.

Я кивнул. А эта культуристка в офисном наряде кивнула в сторону ещё одной двери — тоже с табличкой. «Главный редактор».

Сглотнув пересохший, как перекати-поле, комок, я толкнул — нет, потянул на себя дверь, которая оказалась ещё тяжелее предыдущей.

Вместо кабинета я оказался в узеньком помещении, с потолка которого свисало что-то вроде пыльной театральной кулисы, в которой я с непривычки тут же запутался, пока не выяснил, что помещение заканчивается ещё одной дверью, которую надо не тянуть, а толкать. Третья дверь совершенно точно была ещё тяжелее. Пока я её толкал, предыдущая дверь, которую я тянул, хлопнула мне пониже спины, и я, так получилось, очень неловко влетел в святая святых.

В кабинете, как и положено, буквой «Т» располагались столы. Вдоль стен густо стояли дипломы, кубки, над столом висел портрет Путина. Сам редактор сидел за столом, который образовывал верхнюю перекладину. При моём появлении Михалыч шевельнул одной мохнатой бровью (правой) и кивнул на стул.

Я присел, стараясь не дышать на руководство перегаром. Хотя, если учесть, что несколько минут назад это же руководство дало мне нагоняй за трезвость, то, может, перегар меня как-нибудь извинит? Так что я решил — была не была — дышать полной грудью.

Михалыч никуда не спешил, подписывал одни бумаги, другие со вздохом откладывал. Это продолжалось долго. Я поймал себя на том, что засыпаю. Поэтому вопрос руководства обрушился на меня как удар молнии над стойбищем бедуинов в засушливой местности:

— И что же нам с тобой делать, чудо Магаданское?