САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.35 — Артисты погорелого вытрезвителя)

Московская моя жизнь начинала обрастать препятствиями. На Савёловском вокзале предпринимала очень тревожащие действия Кузьминична, а у самого здания, где располагалась «Творческая интеллигенция» с большой долей вероятности рыскал Столбняк.

Впрочем, его-то я уже не опасался. Пусть рыщет! Если он в меня вцепится, я скажу ему — что? Что мы обязательно поговорим. Но на Савёловском вокзале. Вот прямо через пятнадцать минут. И пусть пеняет на себя, ха-ха-ха! Пусть в его жизни случится трогательная встреча, которую потом вспоминают годами! Что там «Шербурские зонтики», что там Штирлиц с женой в кафе! Что там граф Резанов с Кончитой! «Как же долго я тебя искала!» — скажет Кузьминична. А наш (надеюсь, что уже нормализовавший пищеварение) герой, конечно же, вспомнит свой опыт бегства с собеседований и попробует предпринять что-то в этом роде. Но от Кузьминичны так просто не вырвешься, ха-ха!

Блин, я уже хотел, чтобы Столбняк меня подстерегал. Вот это будет потеха и воссоединение влюблённых сердец!

Но Столбняка на входе не было. Возможно, его водили по московским проспектам демоны ледяного ада. А, может, мой рыщущий друг сидел в интернет-кафе — время то уже было позднеобеденное. А, может, работу нашёл и прямо сейчас осваивается в новом офисе? Впрочем, в последнее как-то не верилось.

Когда мы уже были у самой редакции, я вдруг вспомнил злого Михалыча с кружкой, его вопрос: «Что в тумбочке?» А что у меня в тумбочке, кроме шапочек из фольги, которые я, кажется, так и не выкинул? Пустота. И если в первый раз такое состояние ящика под столом ещё было извинительно, то во второй раз я рискую предстать перед руководством злостным трезвенником.

— Коллеги, — сказал я, когда мы приблизились к лестнице, — мне кажется, что надо взять водки.

— Ха-га-га, наш человек! — оживился Кукурьев.

— Правильные мысли, — одобрил Головлёв. — Но вообще, на будущее, имей в виду, что Михалыч любит интересные напитки — ром там, вискарик, бальзам рижский...

— Он за тем с кружкой и ходит по кабинетам, — добавил Кукурьев. — Хочет экзотики.

— Так водка что — отстой? — расстроился я.

— Не отстой, — разъяснил Головлёв. — Это, скажем так, твёрдая «тройка». Из серии «сойдёт и так».

— Но если хочешь с Михалычем подружиться, добудь ему какую-нибудь китайскую водку с червяком. Что-нибудь заковыристое, — добавил Кукурьев.

Мы свернули к ларьку, но тут стало понятно, что водку не во что положить. Купить у продавщицы пакетик? Но всё равно будет палево. С тем же успехом эту бутылку можно нести в руках. Как мне миновать пост милиции на входе?

Вообще, этот пост представлял для меня, наверное, самую большую опасность. Кукурьев и Головлёв могли не бояться — у них были удостоверения, их пустят и так. А как пройду я? Тем более, что всех гостей редакции — я сам видел! — забирают в отделение. Вот уж куда мне совершенно не хотелось. Мне надо было проникнуть в редакцию, желательно не утеряв бутылку водки. Я волновался.

Я решил, что спрячу водку под курткой. Но не под мышкой, а то менты подумают, что я там — мало ли — ствол какой прячу. Спрятать надо было горлышком вниз, за пояс штанов, сзади. Вот так. Ходить оказалось немного неудобно, но если идти аккуратно, то, может, попытка контрабанды увенчается успехом.

В первый раз большое помещение между входными дверями и постом охраны напомнило мне школьную рекреацию в разгар большой перемены. Сейчас это каменное фойе было похоже на многолюдный вокзал, в котором менты пытаются арестовать цыганский табор. Прямо сейчас здесь происходила неведомая и зловещая кутерьма. Менты кому-то заламывали руки, на кого-то пытались надеть наручники, а этот кто-то — смуглый, с разноцветными коронками во рту, действительно похожий на цыгана, орал и — нет, не сопротивлялся, но каким-то образом выскальзывал из рук сатрапов. Стоявший в стороне от заварухи мент сосредоточенно и тревожно бубнил в рацию про подкрепление. И всё объяснял кому-то, что надо автобус, не просто патрульную машину.

Впрочем, конечно же, толпа, для которой менты заказывали автобус, явно представляла собой не табор. Некоторые из предполагаемых цыган были блондинами, другие — больше походили на бомжей. Спившиеся интеллигенты в перекошенных очках тоже присутствовали. Женщины были, но совсем на ромалэ не похожие — скорее, на училок. Все немолодые, потрёпанные жизнью. Что-то их объединяло. Какую-то странную социальную группу это неопрятное старичьё собой представляло. Клуб филателистов? Обманутых вкладчиков? Банду стариков-разбойников?

И тут в глазах Кукурьева сверкнуло узнавание.

— Виталя! — закричал босс скользкому цыгану с разноцветными зубами. — Ты, что ли?

— Федька! Кукух! — обрадовался лже-цыган. — Я, я это! К вам приехал!

— Как погода в Воркуте-матушке?

— Говно-погода! Здесь не лучше! Ха-га-га!

Он материализовался рядом с нами — этот скользкий цыган. От него несло густым, нажористым перегаром. Сивушный фон позволял акцентироваться нитям колбасной отрыжки, слоям жирного переваренного сала, мазкам курицы-гриль. Впрочем, меню разноцветнозубого без труда угадывалось не только по запаху, но и по бороде, глядя на которую можно было определить, что Виталя, помимо перечисленного, угощался ещё и солёной капустой — её волокна вплелись в бороду так органично, что можно было подумать, что эта капуста с элементами, в свою очередь, оранжевой моркови произрастает у разнозубца из-под кожи.

Перегары — наши, более-менее, чисто сивушные, и Виталин, сложносоставной, сплелись, заиграли в полуморозной духоте. Наверное, если крепко втянуть ноздрями воздух вокруг нас, можно было опьянеть.

— Так, гражданин, идите к своим собутыльникам, — В наш тесный перегарный социум вклинились серые сатрапы, схватили капустобородого Виталю.

— А что здесь, собственно, происходит? — громко и на удивление членораздельно (словно и не обдирал о мёрзлые перила язык) спросил Кукурьев.

— Вы, гражданин в женских штанах, здесь работаете, мы вас знаем. Проходите, не препятствуйте...

— Стойте, я никуда не пойду! Что здесь происходит? Это — наши собкоры из регионов. Они приехали на совещание региональной сети! По какому праву вы их арестовываете?

За все три дня знакомства я не видел Кукурьева злым настолько. Глаза блестели, тело подрагивало, словно распираемое энергией протеста.

— Вот-вот! — поддержал из толпы задерживаемых мужик в очках и с немыслимо багровой рожей. — Мы из гостиницы организованно приехали! Сразу после обеда!

— Не продохнуть от того, как вы пообедали! — сказал один из ментов.

— А вот это — не ваше дело! — взвился Кукурьев. — Это журналисты из регионов! Приехали на важное редакционное совещание...

— И 23 февраля отпраздновать, — вполголоса добавил Головлёв, однако я расслышал.

— ...а вы их задерживаете сразу всех?! Сразу?! Всех?! — надрывался Кукурьев. — Да я прямо сейчас главреду звоню! Это же скандал! На весь мир! Невиданные гонения на свободу прессы! Вы даже не представляете, какие головы полетят! Какие погоны! И не ваши, а начальства вашего! Которое позволяет вам творить произвол!

— Да какие это журналисты? — буркнул один из ментов. — Бухие махновцы! Гражданин, вы поймите, мы не можем пропустить на режимный объект такое количество пьяных людей! Где гарантия, что они внутри там всё не разнесут?

— Свобода прессы — вот ваша гарантия! — рявкнул Кукурьев. — Это — наши журналисты!

— Мы — журналисты! — хрипло поддержал ещё один из толпы — жуткого вида дядька в вязаной шапке-петушке Abidas и с лицом пугающе лилового цвета, который образовался от несметного числа лопнувших сосудиков, покрывавших рожу мужика затейливыми даже издалека письменами.

— Погорелого вытрезвителя вы артисты! — огрызнулся ещё один мент.

— Автобус на Белорусской в пробке встал, — сообщил мент с рацией.

— Немедленно пропустите наших журналистов в редакцию! — возвысил голос Кукурьев.

В руках у босса появился мобильный телефон. Им Кукурьев принялся размахивать, словно кузнец молотом.

И менты дрогнули.

— Хрен с ними, пусть идут, — проворчал старший из ментов. — Но если что-то произойдёт, гражданин в женских штанах, будете отвечать по закону в том числе и вы.

— Я уверен в этих людях, как в самом себе! — провозгласил Кукурьев.

Турникет на проходной открылся и табор собкоров ринулся в здание. Я затесался в их ряды. Мы пошли к лифтам.

Водка под курткой стала не то выпадать, словно пришла в движение. Она как будто хотело покинуть отведённое ей пространство. Но странным образом вверх. Её у меня из-за пояса словно кто-то вытягивал.

Я резко обернулся и столкнулся взглядом с невысоким мужичком с переломанным носом и ушами. Он что, водку у меня хотел вытащить?

— Цыц! — строго сказал я.

— Я ничего, я ничего, — забормотал ломаноухий, убирая руки за спину.

Я тоже поступил так, заправляя водку обратно в штаны.

Собкоров было не меньше пятидесяти человек, поэтому лифты не справлялись. И наше ожидание на первом этаже стало сильно затягиваться. Подходил очередной лифт, забирал порцию региональных журналистов, но меньше их, казалось, не становилось. И все они были благодарны Кукурьеву, хлопали его по плечам, спине. Со всеми он был знаком, хотя бы по переписке.

Когда, наконец, мы приехали на шестой этаж, нас встречала радостная толпа.

— Качать, качать Кукурьева! — неслось по толпе.

Чей-то далеко не трезвый голос затянул песню: «Гулял по Уралу Кукурьев-герой!»

— И ещё погуляем, Коля! — крикнул певцу Кукурьев.

И тут его стали качать. Собкоры подхватили тщедушное, костлявое тело босса и принялись подкидывать его к потолку толчками ладоней. Кукурьев вскрикивал.

«Ему же больно! — догадался я. — У него же пол-жопы Зосенька отгрызла!»

Но Кукурьев проявлял поразительное самообладание. Он претерпевал своё чествование, как надо, и испускал стон, видимо, тогда, когда становилось совсем уж невмоготу.

Босс был настоящим героем. Пониманию этого факта не препятствовало ни одно сомнение.

Но вот, наконец, чествование закончилось. Какая-то редакционная женщина увела собкоров в актовый зал, а мы, наконец, направились к кабинету.

Первым туда рванул Головлёв. Я мог его понять — он-то с утра, наверное, думал, что никогда больше не увидит своего рабочего места. И он был явно счастлив.

Кукурьев шёл следом. Он шатался. Около самой двери его резко качнуло в сторону. Босс устоял, но тут же полетел в другую, едва успевая переставлять ноги. Наверное, после процедур чествования его стал подводить вестибулярный аппарат. К тому же, я знал, сколько Кукурьев выпил даже не с утра, а с середины ночи. Это было немало.

Но встревожился я слишком поздно. Тревога в моей голове взревела, когда Кукурьев промахнулся мимо двери кабинета и на полном ходу врезался головой в косяк, мгновенно сдулся, словно из тела мигом исчезли все кости, и громко упал на пол.

***

Я влетел в кабинет, где Проблеск, Гыргылхыр и Лысый изучали отпизженную физиономию Головлёва.

— Ребзя, Кукурьеву плохо! — крикнул я.

Все мгновенно оказались в коридоре. Я выскочил последним — я достал из-за спины бутылку водки, втиснул её в тумбочку, к шапочкам из фольги и тоже понёсся в коридор. Кукурьев лежал неподвижно и совершенно спокойно. На какую-то секунду мне показалось, что жизнь покинула его.

— Федя! — рухнул на колени Головлёв. — Федя, родной, ты чего?! Дыши, дыши!

Кукурьев, по счастью задышал. Но странно, с хрипом и всхлипами. А Головлёв отвешивал ему пощёчины.

— Федя! Очнись! Очнись!

— Что с ним? Что случилось? Может, «скорую»? — охали, ахали, квохтали незнакомые мне редакционные женщины.

Но босс не то спал, не то с ним происходило что-то куда более худшее. Глаз он не открывал, но открыл рот, а оттуда — я потёр глаза — потекла мутная пузырящаяся пена.

И я с ужасом осознал, что же случилось с Кукурьевым.

— Может, воды?! — склонилась над ним одна из женщин, протягивая пластиковый стаканчик.

Кукурьев открыл глаза. Он смотрел перед собой, прямо вверх с совершенно непонятным выражением. В углу рта по-прежнему расцветали и потрескивали пузыри. С явно значительным усилием босс раскрыл сведённый судорогой рот и вытолкнул наружу единственное слово:

— Водки!

И тут как-то сразу всё успокоилось. Женщины пошли по своим делам, а Головлёв с Проблеском подхватили Кукурьева под мышки и заволокли его в кабинет.

Пока парни усаживали Кукурьева на стуле, разливал Гыргылхыр. И да — он наливал в пластиковый стакан из кулера своё чудовищное пойло на водорослях. То, что Михалыч называл хреновухой.

Гыргылхыр налил щедро, почти до краёв, поднёс с почтением. Кукурьев схватил стакан, отчего какая-то часть хрррнбрррыгрогчи (я вспомнил, как называлось это жуткое пойло) выплеснулась за края. Остальное Кукурьев пил жадно. Можно сказать, хлебал. Как путник, дошедший до родника. Как неофит из источника мудрости.

По лицу, потом по телу Кукурьева прошла мгновенная судорога. При этом лицо, как я заметил искривилось.

— Хрррнбрррыгрогча врррнгрррнбырбырфорча! — усмехнулся Гыргылхыр.

— Аххххрррр! Бррргррр! — прорычал Кукурьев.

И — о мамочки! — он снова испускал пену. Мелкопузырчатая, дисперсная — она булькала в углу рта.

Хрррнбрррыгрогчи хватило на всех. Когда я проглотил это жуткое пойло, я пережил кошмарное ощущение, что кто-то, какой-то карлик из глубины черепа взял, да и врезал мне по изнанке глаз. Кувалдой! Вышиб слёзы.

Но, прослезившись и просморкавшись, я ощутил внезапную лёгкость, готовность к новым действиям.

Головлёв, нащупывая что-то в кармане, устремился к выходу. Он пошёл курить! Это был шанс что-то предпринять и, может быть, спасти Кукурьева.

— Дима! — возопил я уже на лестнице. — Надо что-то делать! Срочно!

— Ты о чём, Конь? — спросил Головлёв, прищуриваясь и прикуривая.

— О Фёдоре! Он же...

— Да всё с ним нормально, — по отпизженному лицу Головлёва проползла страдальческая усмешка. — Это пятница, чувак. По пятницам с ним и не такое бывает...

— Это не просто пятница, Дима! — Я уже размахивал руками, меня тоже трясло. — Его сегодня собака кусала! Пол-жопы отгрызла!

— И? — прищурился Головлёв (а, может, и просто пристально посмотрел, из-за сильной травмированности лица было не понять).

— И надо было к врачу идти! Уколы делать! А Фёдор — не пошёл!

— И что?

— А то, — оглушительно прошептал я, — что Кукурьев — взбесился!

На лестнице повисла леденящая тишина. Даже клубы дыма прекратили своё струение.