Рыбаки

Ехали долго и молчали почти всю дорогу. Лишь изредка лениво переговаривались.

— Ты его крапивою переложил?

— Переложил.

— А лёдиком? Лёдиком с боков подоткнул?

— Да.

— А рачевницу взял?

— Взял.

— И котелок не забыл?

— Не забыл.

— Ну хорошо тогда.

Приехали, наконец. Вышли, с наслаждением размяв затёкшие в дороге ноги. Почти синхронно хлопнули дверцами машины. Вдохнули запах речки, с ароматом прибрежных трав смешанный. Было тихо и покойно. Где-то ударила хвостом по воде рыбина, играючи. Лупоглазая стрекоза сорвалась с травинки и полетела куда-то вбок, проваливаясь и снова вспархивая.

— Ну чо, начали, что ли?

— Ну начали.

Двое принялись споро ставить палатку, развели костерок, забросили снасти. Вскоре берег стал обжитым, наполнился запахом костра. В котелке весело забулькала вскипевшая вода.

Вынули снасти и стали потрошить пойманную рыбу и тут же кидать её в котелок. Сыпанули в варево соли щедро, добавили приправ. Сели, закурили. Принялись вспоминать.

— Хороший человек был, правильный.

— Да, правильный.

— Меня к рыбалке-то он и приохотил.

— И меня тоже он.

— Рыбаком был, истинно говорю. Как есть рыбаком.

— Да, так. Рыбаком. Был.

— Щас-то уж таких рыбаков-то и нет. Правильных да настоящих чтоб.

— Да, нет таких больше. Егорыч последним был.

— Ну, давай за него. Не чокаясь.

— Да, давай.

Вынули из дорожной сумки припасённую выпивку. Достали стаканы. Разлили. Подняли. Подумали каждый о своём. Выпили молча и не закусывая. Поршнями заходили мужицкие кадыки. Вверх-вниз, вверх-вниз.

Тут же разлили по второй и выпили ещё. Поморщились одновременно, как сговорившись. Помолчали чуть и продолжили вспоминать.

— Егорыч-то это хорошо придумал, ладно. После смерти-то рыбам его скормили чтоб.

— Да, ладно придумал. Хороший мужик Егорыч был.

— Правильный.

— Правильный, да.

— Мы ж с ним давно вместе. Всю жизнь, считай. С коррекционной школы ещё.

— Я чуть позже. С учаги.

— Я помню, да. Тебя к нам из районной дурки прислали.

— У нас там тоже школа была. Своя, прибольничная.

— Да знаю я. У вас там все напрочь отбитые, несоциализованные.

— Да, несоциализованные. Отбитые.

— А Егорыч правильный пацан был. Уже тогда был правильный.

— Да, правильный. Был.

— Это ж он тогда ещё придумал, как помрёт кто, двое других чтоб его на реку отвезли и рыбам скормили.

— Да, тогда ещё придумал. Правильный мужик был. Рыбак.

— Его рыбачить-то бабка обучила. А как померла, так Егорыч и собрался пойти рыбы наловить. Бабку помянуть чтоб. Хотел опарыша набрать, а его нет. Он тогда и придумал бабку в огороде прикопать и опарыша в ней разводить. Его за это в коррекционную школу и отправили, когда узнали. А опарыш знатный в бабке завёлся. Жирный такой, белый как снег. Мне Егорыч после рассказывал.

— Видать, бабка праведницей была. Раз в ней опарыш-то такой. Белый и жирный.

— Видать, да. Праведная бабка была, правильная. Как Егорыч.

— Ну, давай за бабку.

— Ну, давай.

Снова разлили и выпили. Глянули куда-то вдаль.

Один зачерпнул большой ложкой бульон из котелка, попробовал. Крякнул удовлетворённо. Другой взял головешку из костра и сунул в суп. Раздалось шипение. Ещё сильней запахло наваристой ухой с дымком. Сняли котелок с костра и поставили чуть поодаль.

— Ну чо, пошли Егорыча готовить? А после ушицы поедим. Под водочку.

— Ну, пошли.

Двое поднялись и, кряхтя, стали выволакивать из машины коченеющее тело. Один вооружился маленьким туристическим топориком.

— А завтра раков будем варить, — сказал он.

— Да, раки — это хорошо. Вкусно это, — согласно кивнул напарник.

— А часть Егорыча на опарыша пустим. Для будущей рыбалки.

— Да, точно. В Егорыче опарыш хороший должен быть, жирный. Егорыч правильный мужик был.

И они сосредоточенно принялись разделывать тушу на фрагменты