Предполагающая смерть, или Осень потерянных смыслов
К 40-летию смерти Леонида Ильича Брежнева и его эпохи...
Herrlich wie am ersten Tag[1]
*
Судьбой я обречён какой: под сенью сна — мечты о смерти —
В кошмарных превращеньях тверди искать свободу и покой?
Л.Чертков, 1962
*
Wer Wissenschaft und Kunst besitzt,
Hat auch Religion;
Wer jene beiden nicht besitzt,
Der habe Religion.[2]
Goethe
Кто обладает деньгами и средством их достижения, тот обладает смыслом. У того есть своя, присущая только ему, выстраданная им религия. Кто ими не обладает — у того пусть будет религия.
Потеряв смысл в контексте гётевской абсолютности «слова» и даже желание им обладать, я провалился глубоко вниз, в преисподнюю, слившись со «стадом». Отказавшись от всего, чем полноправно владел: религией денег с её прерогативной монополией на природу вещей. И стал парадоксально свободным, чудом (чудом ли?) избежав устрашающего бряцания кимвала катарсиса, – предопределяющего невозможность «оттуда» выхода. Оттуда, где перевёрнутое сознание определяет чистоту потерянного смысла.
Сокуровский «Фауст»-2011 завладел «Золотым львом». Наконец-то, хочется сказать, but… поздно, хочется добавить вслед. Не поздно завладел, конечно, — тут предела нет. Запоздал лет на двадцать, вот что скорбно. Но то уже от автора, художника, творца не зависит, к сожалению.
Ох, как не помешала бы гётевская аббревиатура Фауста — в исполнении мэтра Сокурова — именно тогда! Когда только-только символическое упрощение реального содержания жизни начинало реализовывать себя жестом, мимикой, откликом-эхом отторжения. Как отражением зеркального восприятия западных ценностей, наводящих силу нашего внимания на смысл. На глазах превращавшийся, закостеневая, в пустые слова. Присваивающие себе титул понятия, лейбл: блистательную форму, формулу. Таящую в себе по-голливудски великолепный, но бессодержательный иллюзион невнятиц. Выдавая патологию восприятия — за норму.
На то, чтобы понять тривиальную вещь, у меня ушла вся жизнь. Вру — не вся, мне нет и шестидесяти. Так что поживём ещё, попишем, хм.
А вещь, в принципе, вот.
В результате ядерного взрыва смены десятилетий, эпох, мы оказались замкнутыми в некоей онтологически смысловой монаде (оборачивающейся в причудливую парадигму искажений). В которой есть и понятие происходящего, и его акустический образ. Есть целый набор терминологических случайностей, but… Нет лишь одного: действительности.
— …Я писатель, — ни с того ни с сего ответил я мужику на муторно наглое «ты кто?». Отойдя пару шагов в сторону от пивного ларька.
Впереди светила армия, ранний ребёнок, заочный вуз и — тридцать лет непонятного взросления на грани меж тюрьмой и волей. Тридцать лет…
И вот уже начало двадцатых XXI века(!), — когда вдруг вспомнил тот нетрезвый разговор 82-го за кружкой жигулёвской питерской кислятины.
Брякнув ту «пророческую» фразу, пошатываясь. Неровно глядя на обшарпанный фронтон Инженерного замка, вмиг забыл о ней ровно на три десятка. Не помышляя, что «полтинник» подкатится быстро и, нежданно-негаданно став писателем, вдруг вспомню выроненное спьяну предсказание.
Впервые я увидел воду…
Прекрасна рябь, над нею дымка.
Прохладой веет и покоем,
И я — в безбрежности пылинка. —
Являясь счастливым обладателем этого единственного четверостишья, навеянного полупьяным Невским восторгом, я сочинял песенки, – истово рыча их в бражных сообществах. Страдая наутро раздвоением личности: блаженно влить вовнутрь литру-другую совкового пива и продолжить затуманенное «ершом» веселье; то ли всё-таки плестись на работу, учёбу. А значит, быстро трезветь и встраиваться в беспробудный поток серо-суровых сограждан. Спешащих прорваться-провалиться в распахнутое чрево раннего метро.
Часто выбирали первое. По-коммунистически потом борясь с парткомами, комсомолами, старостами групп. Требуя справедливости во исполнение гуманного социалистического опциона на болезнь, отдых. Да мало ли ещё чего — больную мать, в конце концов. Хотя все всё понимали: комсомол, с партией во главе, — пил, бухал ещё беспробудно-изощрённее нас, простых смертных. Не подозревающих, что вчерашняя истошно горланящая неподалёку компашка в скоро надвигающемся будущем — группа «Кино».
Черно…
Чёрная брежневская осень, овеянная непреодолимостью неопределённости.
Большие важные люди в беззащитной, ослабевшей в невосполнимых муках стране.
Чёрный Невский в грязном инее. С яркими пятнами-проблесками ирокезов, рокерских цепей на звенящих кожанах-косухах.
Пирожки-говнотики с начинкой из мяса, повидла. Откликающихся не вызревшей, неосознанной пока по молодости язвой. Приглушённой утренним пивом. Разбавленным тёплой водой из чайника ввиду раннего морозца. Прихватывающего за нос вдогонку убегающему трамваю.
Успел! — и пар изо рта не удивляет съёжившихся пассажиров лёгким, но неистребимым перегаром.
Чёрт, — и в голове крутится песня, услышанная вчера. Копошится в воспалённом мозге прокуренный мотив. И не вспомнить слов. А вскорости зачёт по истмату, научному коммунизму. И нутром слышится какая-то тёмная неопределённость в лицах преподавателей… Но она пройдёт года через два-три, когда вернусь сюда после «снайперской» армии. Переведусь на заочное. Зачем?
Об этом узнаю лишь через сорок долгих, пролетевших секундой лет…
Иногда думаю, что если бы в то время мне вынесли ПЖ (пожизненное заключение, — не путать с ПМЖ), — правда, в ходу был расстрел. То вышел бы оттуда вполне здоровым и бодрым. Хотя здоров и бодр я только из-за того, что ПЖ мне не дали, да и не за что.
Просто тогда я беспробудно-молодо пил и не знал, что полстраны безоговорочно сидело и сидит. Сегодня, увы, категорически не пью из-за вызревшей, наконец, язвы, блин. Но знаю, — что как парилось в застенках полстраны, так и продолжает париться.
А люди вокруг — из трёх один «оттуда», снизу, с пристеночного боку. В последнюю же пору — чуть ли не каждый второй… Что происходит?!
Ведь и тогда не догадывался — по причине идеологических аллегорий. Зло отрыгающихся эзоповой семантикой. А сейчас не знаю и подавно (по той же молчаливо-родовой причине). Разве что подождать ещё сороковник.
Чего не хотел точно: так это не писать, если когда-то буду писать. И не выдавать, коли уж соберусь когда-либо выдать в каком бы то ни было виде беспросветной, никому не нужной сюсюкающе убаюкивающей чуши про бессловесное, беззащитное прошлое. Недоделанное-недоеденное при жизни, коли то была жизнь. Так и не превратившаяся во вкусно намазанное настоящее — в рай. Ненадгрызанный даже по старости. И что смешнее, — так и не ставший лукавой смертью. А это важно, и к этому вернёмся.
А ведь до хохочущей твари костлявой было подать рукой…
Героическая, по молодости, кончина стоит непройденной пустопорожней жизни. Если тоскливо выглядывать-шарить, шмыгая втихаря. Коверкая сущность слезящимися тщетностью глазами из той самой пустоты-жизни, вяло одолённой, испи́той, пропито́й — но уже вдогонку.
Мне надо было совсем чуть-чуть, чтобы стать человеком, выйти в люди, приосаниться. Разобраться-привыкнуть-уяснить. Я не смог рвануть… И остался со всеми, уподобившись стаду.
И мне это безмерно, безумно нравилось. Рядом были мать, живой пока отец, друзья. Было непрерывное веселье на фоне угасающего государства. На фоне утёршейся собственными соплями свободы, — так и не ставшей всеобщим принципом.
И я смотрю на моих «бывших» — издалека, ведь до них не достать. Смотрю больше по ТВ да Инету: яхты, самолёты, дирижабли. Серьёзные лица, заграничные мулатки-жёны, платиновые кейсы, похожие на чемоданчики для винторезов…
— Серёга, видишь?
— Да.
— Далеко до объекта?
— Да. Сань, вдруг промажу?
— Тогда лучше не возвращаться. Восемьсот пятьдесят… поправка на ветер… 3,4.
— Усёк.
Мягко нажал, не глядя в оптику на результат, устало склонил голову, упёршись щекой в тёплое цевьё.
— Готов, — Саня опустил бинокль, — уходим. Ружьё возьмём с собой.
— Велено бросить.
— Да пошёл он… Терять четыре штуки…
Я и тогда задумывался о смысле происходящего. Но не со своей колокольни, а как бы с чьей-то чужой, потусторонней, построенной не для меня, для кого-то другого. Более умного, смелого, что ли…
Позади институт. Забытые со школы восторги прощания навсегда, навек. Но прощания уже по-взрослому, с хитрецой и прижимистостью.
Только потом понял — это было расставанием с большой страной и большими нами из той страны, называемой юностью. Нас было много. И прощались-откланивались, каждый по-своему, мы все: советские выпускники последних советских лет. Лёгкие и тяжёлые на подъём, на взлёт. Мягкие и твёрдые на вкус. Произведшие окончательный выбор — и не произведшие.
Представляете? — до сих пор не сделал этот проклятый выбор. Тогда же, в конце 80-х, — выбор сделал меня. Выбрав и выбраковав, отбраковав. Неприспособленного, непригодного к райским кущам социализма. Жёстко ввернув меня саморезом в чёрную действительность. Похожую, как сейчас помню, на ту брежневскую осень. Просветлённую чьими-то недоразвитыми откровениями. Сказавшимися надёжнее списанного со шпаргалки истмата.
Знаете ли, мы откровенно радовались мнимой неокончательности выбора, позволявшей исполнять некую незавершающуюся игру в прятки с самими собой. Круто обходя тающие на глазах извилины несформировавшегося мировоззрения сознанием. Осознанием того, что мы — часть всемирной истории. Вершащейся прямо на глазах. Творимой нами не за страх, не за совесть и не за деньги. А — именно за ту просоленную растаявшим снегом осень. Ознаменовавшую так и не осмысленный финал вечного советского детства.
Никогда никого не оправдывал и не оправдываю — просто так вышло, как поётся в песне.
И за нищетой пришло богатство. А за богатством — скотство разврата и неприспособленности к скороспелому счастью. Грохнувшееся с неба нам (получилось — в наказание!) – недоструганным инженерам, учёным и музыкантам. Не успевшим свыкнуться с проигранной рулеткой в жизнь как войной с неудавшейся жизнью. Ставшим на путь светозарного, — пропитанного фантасмагорией брехни эгоцентризма: — вбитого в голову учёными-коммунистами. Проповедующими сердоболие и сердолюбие к среброболящим.
…Тот неуверенный выстрел был удачным, и я больше не мучил товарища сомнениями по поводу «попаду — не попаду». Стрелял молча, сглотнув слюну и затаив дыхание. Думая только о будущем.
Первая, невыносимо большая боль пришла, когда пришлось убить Саню-напарника.
Тогда я увидел, какая участь ожидает в итоге меня. С философствующим разумом дебилоидной макаки. Представлявшейся самой себе человеком.
Саню приказано было бросить. Но я пошёл поперёк, воздав последнюю честь недавнему партнёру по криминальному ремеслу. Перетащив его с места преступления до машины. И далее — надёжно закопав Санька в безвестной безымянной могиле. Таким образом открыв счёт собственноручных несанкционированных похорон. Укрепив в душе неприязнь к беспрекословной материализации приказов. Взлелеивая мысль о выходе – желательно безболезненном.
После этого стал работать один.
Как я туда попал? ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Примечания:
[1] Из пролога «Фауста» Гёте. Семантически можно перевести как восхваление первозданности слова в самом буквальном смысле. В нашем случае — «сло́ва» в гётевском, «чистом» смысловом изложении, понятии. Как не хватило «чистого» смысла всей обсуждаемой эпохе. В принципе, в этом суть повествования, так что нетерпеливым дальше можно не читать. Правда, сема, по Платону, есть гроб — отсюда метаморфоза: в силе разрушения, о чём, в общем-то, и говорится, — есть высшая сила созидания. О чём умалчивается. Ведь мы не боги.
[2] Из «Кротких Ксений» Гёте. Перевод можно было бы выразить древнекитайской притчей: «Ловушкой пользуются для ловли зайца. Поймав зайца, забывают про ловушку. Словами пользуются для того, чтобы внушить смысл. Постигнув смысл, забывают про слова. Где же найти мне забывшего слова человека, чтобы перекинуться с ним словом?»