САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.34 — Если не приглядываться)

На работу мы поехали не сразу. Сначала надо было замаскировать следы побега — хотя бы как-нибудь. Мне снова пришлось поработать ходулями — посадить себе на плечи теперь уже Головлёва. Дима пытался закрыть окно, ну, или придать ему вид закрытого. Он всё тянул на себя раму, но ту всякий раз относило внутрь порывом ветра. А в квартиру на первом этаже с распахнутым настежь, к тому же, незарешёченным окном залезет любой проходимец.

Головлёв рискованно встал мне на плечи ногами и полез в квартиру обратно. На нас поглядывала тётка-собачница, но не с Зосенькой на поводке, а с флегматичной, замёрзшей таксой. Да и тётка была другая. Димка её, видимо, знал, поздоровался.

— Я ключи дома забыл! — оповестил её Головлёв с подоконника. — Вот, друзья помогают.

Я подумал, что беглец ещё может реабилитироваться перед женой. Может передумать и засесть в квартире. Пусть без решётки — он потом покается перед Дианой, и та, скорее всего, его простит.

Но не слабость духа полез проявлять Головлёв, а неожиданно проснувшийся конструкторский талант. Он нашёл какую-то верёвочку, прикрепил её к гладильной доске и, когда полез обратно, дёрнул за верёвочку, конец которой спустил в проём. После дёргания доска рухнула на окно, прижав его к раме. Ненужный кончик верёвки Головлёв пережёг огнём зажигалки.

В общем, со стороны стало похоже на то, что окно — закрыто. Во всяком случае, так можно было подумать. Что уже немало.

Потом мы ещё прятали решётку. В идеале можно было закидать её ветками, но, как назло, древесного мусора вокруг не наблюдалось. Поэтому мы столкнули решётку вниз по склону, к гаражам, запихали в зазор между двумя металлическими конструкциями. И теперь её почти не было видно. Ну, выглядывала решётка сантиметров на двадцать. Посторонний человек мог подумать, что так и надо, что вот эта вот клетчатая фигня не потянет на 200-300 рублей в пункте приёма цветмета.

Когда мы с Головлёвым сделали всё, что могли (Кукурьев стоял на шухере, курил и попивал джин-тоник из бутылки), совесть наша успокоилась, и мы, наконец, поехали на работу.

У метро в ларьке взяли ещё полторашку вкусной дряни. Перед тем, как пройти за турникеты, покурили в подземном переходе, под знаком с перечёркнутой сигаретой.

— Орлы! Мы — орлы! Мы — команда! — ликовал Кукурьев. — Я в нас верю, братцы!

Головлёв высказался в том смысле, что надо бы вернуться пораньше, чтобы незаметно залезть через окно и, может быть, даже прикрутить решётку на место.

— Димоха, дорогой мой человек! — пресёк эту ненаучную фантастику Кукурьев. — Как же ты вернёшься домой пораньше, если у нас сегодня — праздник! 23 февраля! Раз в году бывает! Раньше полуночи вернуться не думай! Да и то — скорее всего, ползком!

— Люблю свою работу, — просиял Головлёв.

— Не пытайся вернуть то, что было! — наставлял его Кукурьев. — Не женщина должна навязывать тебе свою волю, а ты ей. Ставь её перед фактом, ничего не маскируй. Наоборот, выпячивай. Это я тебе, как отец пятерых детей говорю!

Мы докурили и пошли к турникетам.

— Подождите! — опомнился я. — Мы что — прямо с бухлом в руках поедем?

— Это легко маскируется, — сказал Головлёв.

— Под куртку, что ли, спрятать?

— Нет, просто этикетку отдери.

И действительно, липкая по краям мягкая этикетка оторвалась без всякого труда.

— И всё. Делай вид, что водичка у тебя в руках. Минералка. Похоже, если не приглядываться.

***

Этой сладенькой «водички» я уже выпил, наверное, не меньше литра. А ещё я нырнул в тепло метрополитена, проведя на морозе уж точно больше часа. Если во мне что-то на этом холоде и замёрзло, то теперь это что-то стало стремительно таять — кровь в жилах, сопли в носу, какие-то ледяные кристаллы в глазах (слёзы, что ли?), пробудился и куда-то потёк пот под курткой. В общем, я весь истекал влагой. Самой несущественной малости не хватало мне для того, чтобы промокнуть вообще насквозь.

И, кажется, эта несущественная малость решила проявить себя. Когда мы проехали «Нагатинскую», я понял, что зверски хочу отлить. На «Тульской», куда мы добирались несусветно долго, минут десять, мне стало ясно, что жуткую кучу станций до нужной нам «Савёловской» я просто не вытерплю. Жидкая кавалерия рвалась в атаку, и все силы моего организма были брошены на то, чтобы сдержать это наступление.

Казалось бы, теперь можно и перетерпеть, но я, большой и глупый мозг страдающего тела, совершил фатальную ошибку. Мне протянули бутылку с «водичкой», (а в вагоне было свободно, все уже разъехались по работам, мы ехали сидя) и я сделал большой глоток. И немедленно атакующие получили подкрепление и снова пошли на штурм — ур-р-раааа!!!

На «Полянке» я ещё держался. Но когда поезд тронулся с места, держаться сил не осталось. Я уже всерьёз подумывал о том, чтобы сорваться с места и напрудить в конце (или в начале) вагона огромнейшую лужу. Я уже почти решился, но тут случилась чудовищная «Боровицкая», где вошло много людей. Жидкая кавалерия сносила все преграды. Я защищался даже не из последних сил (те закончились), а из того, что бывает за этими последними силами.

На «Чеховской» вошло ещё больше народа. Надо мной нависла бабка в беретике. Я взвился с места: «Садитесь, пожалуйста!» И это меня спасло. Перемена позиции большого тела придала силы обороне. Осталось перетерпеть всего ничего. Уже скоро — вожделенная «Савёловская», там я, как тайфун из стратосферы, вырвусь из-под земли и...

Что? Какой ещё «Цветной бульвар»? Откуда он вообще, блядь, здесь взялся? Хотя вот же, вот же он на схеме... Уй! Уй! Уйблллль!

На «Менделеевской» мне показалось, будто все элементы одноимённой таблицы встали и пошли на прорыв. И водород с углеродом, и цинк с ванадием, и рутений, и иридий. А во главе — Батька Фосфор! Мы в детстве с приятелем при помощи набора «Юный химик» получали из мочи фосфор. Ничего не получили, но квартиру (его) завоняли преизрядно.

Следующая станция «Са-вё-ло-вска-я!» О-оооо! Ура! Уй!

Правда, для выхода на поверхность нам предстояло преодолеть ещё и эскалатор — огромный, несусветно длинный. Сука, бесконечный.

Я чувствовал, что на отражение очередной атаки брошены совсем уже последние силы. Из всех остатков — самые последние. Кукурьев с Головлёвым о чём-то говорили, но я не осознавал ни слова. А горизонт моего сознания, ещё буквально только что вмещавший примерно всё, что меня окружало, постепенно сужался до точки, в которой было моё страдание.

Только бы не обоссаться. Только бы не обосса... Толькобытолькобы. Толькобытолькобынеобоссаться. Только бы не о. Только бы не оооооооооооо...

Я держался. И вот уже милицейский патруль у выхода с эскалатора. Его мы миновали с поразительной лёгкостью. Хотя у Головлёва и была разбита физиономия, а Кукурьев — вообще был в женских штанах. Да и в себе я был не очень-то уверен. Если менты ко мне привяжутся, я, как капитан тонущего корабля, прикажу открыть кингстоны. И будь что будет!

Но пронесло. Миновав короткий участок ларьков (колготки и сувениры), мы вышли на лестницу. И в нас вцепился мороз.

Я знал, что сразу у выхода здесь стоят синие кабинки. В одной из них позавчера, целую вечность назад, прятался Столбняк, доставал из-под штанов деньги.

Но сейчас отвратительных синих кабинок — не было. Словно их сдул какой-то, простите, злоебучий ураган и занёс в волшебную страну, где кабинкам предстоит нелёгкий путь по дороге из жёлтого кирпича, чтобы вернуться домой, на Савёловскую.

— А, чёрт! — завопил я, перепрыгивая с ноги на ногу.

Исчезновение ларьков было подлым ударом. Как так, кто посмел?

— Что, Эдька?

— Туалет... — трясся я. — Срочно!

— На вокзал беги, — сказал Головлёв. — Но там платный. Пять рублей. А если к работе пойдём, то по пути можно на стройку свернуть.

— Не до... не дотерпл... плю... — проклацал я так и не почищенными зубами.

— Мы подождём, Эдька! Покурим как раз, — откликнулся Кукурьев.

— Там в подвале — по лестнице спустишься, и направо, — добавил опытный Головлёв.

— Да там же налево! Не слушай его, Эдька!

— Направо, Федя! Направо. Точно помню.

— Ну, Конь вернётся, он нас рассудит.

А я нёсся к вокзалу. Мимо меня в режиме slow-mo проносился привокзальный быт. И ларёк с гнуснейшими беляшами, и бабки с сумками, и суровые алкаши, менты, нищие, просто пассажиры.

Я взлетел по лестнице. Вокзал был полупуст и дремотен. С него, как я понял, отходили только пригородные поезда. Не сравнить с Павелецким. Тот был огромен, как Эрмитаж. А Савёловский — так себе, провинциальный краеведческий музей.

А вот и лестница в подвал. Я слетел по ней, как бобслейный болид. Поворот за угол. И — да! Я прибавил скорости.

— Куда?! — рявкнули из окошка. — Туалет платный, не видишь, что ли?

Действительно, объявление над окошком извещало: «Стоимость туалетных услуг — 5 рублей».

Ыщщщщщ!!! Тело моё сотрясла судорога. Оборона держалась, пока я выскребал трясущимися пальцами мелочь. Держалась... держаласьдержаласьдержаааа...

Рупь. Два. Четыре. Пятьдесят копеек.

— Вот, у меня больше нет, — простонал я, вываливая в окошко жалкие монетки.

— Для кого написано — 5 рублей стоимость услуг. Пять рублей!

— Аааааа!!! — я не мог уже сдерживать этот вой оборотня в лунную ночь.

— Ладно, проходи!

Стремительным самумом подлетел я к ближайшему писсуару. Вжик — молнией! И вот — оборона рухнула, и конница демонов понеслась на волю. Уффф. Уххх. Аааааа!!! О-о-о. О-о. О!

Мир снова расширился во весь горизонт. Жизнь опять становилась прекрасна. Сейчас я выйду на улицу, и можно будет сладко, не торопясь, закурить. Пускай даже на ходу, но по пути на лучшую в мире работу.

Я почти поднялся по лестнице, когда услышал голос, который никак не ожидал услышать здесь, в самом центре Москвы. Его просто не могло здесь быть, этого голоса. Но он был.

Как и его обладательница — она стояла прямо над лестницей. А я замер, съёжился в приступе внезапного ужаса.

— Проведите меня к начальнику вокзала! — громогласно требовала Кузьминична.

О, разговаривать с такой вот учительской интонацией моя однокурсница научилась — не зря она несколько лет отработала в школе.

— Женщина, мы никак не поймём, кого вы ищете? — отбивался от Кузьминичны кто-то из вокзальной униформенной челяди.

— Певца. Его зовут Степан Столбняк. Он даёт концерты у вас на вокзале.

«Даёт концерты». Хоть я и был испуган, я обеими руками зажал рот, нос. Чтобы не заржать, не фыркнуть. Только Кузьминична — утончённая поклонница Марины Цветаевой — могла выразиться так витиевато.

— У нас? Концерты? Женщина, вы ничего не путаете?

— Ничего.

— У нас здесь всё-таки, знаете, не концертный зал.

— Ничего не знаю. Он мне написал, что даёт концерты здесь. И я приехала...

— Послушать?

Я снова зажал рот, нос. Угу. Рыщет, дрыщет, даёт концерты. На меня снова напали корчи тлетворного, убийственного смеха.

— Не послушать, а забрать его. Домой, — чеканила Кузьминишна.

— Так это вы бомжа какого-нибудь ищете? — догадалась железнодорожная женщина.

— Это не бомж. Это известный журналист.

— И он поёт?

— Насколько я знаю, да.

— Может, вам в какой-нибудь ночной клуб надо? Может, он там?

— Не путайте меня. Я точно знаю, что он поёт у вас, на вокзале.

— Что? Что он поёт? С гармошкой, что ли, ходит? — вмешался ещё один голос, мужской. — Так это он по маршруту ходит, ну, то есть, по электричкам.

— Нет, он поёт прямо на вокзале. Песни из «Брата-2»

— Так у нас здесь и не поёт никто, — В голосе железнодорожной женщины сквозила не то неуверенность, не то усталость.

— Это вам на Павелецкий надо, женщина, — вмешался железнодорожный мужик. — Там точно артисты выступают.

«Да-да, — подумал я. — Знаем мы тех, кто там выступает. Блин, а я уже много в Москве-то знаю!»

На миг в сознании всплыла картина — Кузьминична и «Кентавры». Зажимать рот и ноздри теперь пришлось особенно крепко.

— А у нас, женщина, вокзал маленький, — продолжал мужик. — Тут концертов нет.

— Но как же нет?

— Нет! Вас дезинформировали.

— Не может быть!

— В жизни, мадам, случаются и не такие удивительные вещи.

Этот железнодорожник начинал быть галантным. Наверное, для того, чтобы вывести Кузьминичну за пределы вокзала.

— Я вам не мадам, — отрезала моя храбрая однокурсница. — Где он?

— Так если бомж, и скулил, так наряд его забрал, наверное, — вмешалась железнодорожная женщина.

— Он не бомж, он в трудных жизненных обстоятельствах.

— В линейном отделении спросите про артиста вашего.

— Где оно располагается?

— Вот смотрите, женщина...

Голоса стали удаляться. Я решил пойти на прорыв. Снял очки, спрятал в карман куртки, натянул на самые глаза шапку, на всякий случай выпятил челюсть. Как романтический Цой. Так себе конспирация, конечно. Но будем уповать на удачу.

Мысль о том, чтобы выйти к Кузьминичне с открытым забралом, то есть, в очках на носу, я немедленно отмёл. Ещё не хватало. Меня ждут коллеги. И, к тому же, Кузьминичну на входе, чего доброго, заберут в милицию. Да даже если не заберут, она же всей «Творческой интеллигенции» мозг вынесет: разыщите артиста Столбняка. А оно мне надо?

Я решился и, не оглядываясь, понёсся через вокзальный зал, очень надеясь, что на меня не упадёт даже случайный взгляд моей однокурсницы. И, кажется, мне удалось.

Я вырвался на мороз и бодрой иноходью понёсся к Кукурьеву с Головлёвым.

— Ну, что? Справа или слева? — спросил меня Димоха.

— Что справа-слева? — оторопел я.

— Ну, туалет же!

— Ох, я не помню...

— Крепко видно прижало, — изрёк мудрый Кукурьев. — А куда ты, Конь, дел очки?

— Утопил, — предположил Головлёв.

— А... нет-нет, всё хорошо, — опомнился я, извлекая свой отнюдь не потерянный двойной монокль из кармана.

— Ты всегда их в карман прячешь, ха-га-га? — развеселился Кукурьев.

Мы шли на работу, и нас, кажется, никто не преследовал. Но я знал, что на меня обрушилась ещё одна проблема, которую надо было как-то решать.

Благородная, чистая душой Кузьминична явилась по душу Столбняка. И было понятно, что она не успокоится, пока не получит его. Со всеми потрохами. Если в них что-то ещё осталось.

Приступ смеха на морозе оказался не сильным, и я сумел его преодолеть, сделав вид, что поперхнулся джин-тоником, которого ещё оставалось на донышке безымянной бутылки-полторашки.