САМАЯ ПЬЯНАЯ ГАЗЕТА В МИРЕ (гл.33 — Творческая интеллигенция показывает зубы)

Головлёв провёл нас с Кукурьевым в прихожую. Здесь же появилась и Диана — вышла из кухни, и теперь стояла, скрестив руки на очень интригующей груди.

— Федя, даже не думай, — Эта роковая женщина ещё и мысли читала. — Ты сейчас поедешь в больницу. Вот прямо немедленно. Димку я запру. А если я вернусь и от него хоть малейший запах унюхаю — немедленно подаю на развод.

Головлёв понуро вздохнул.

— Автограф! — вспомнил я, обув один ботинок. — Мне нужен автограф!

— Дима, что за чушь несёт этот странный человек?

— Диана, я рассказывал. Он нечаянно стёр автограф Мэрилин Мэнсона на груди. Помоги восстановить.

— Я что, по-твоему, на Мэрилин Мэнсона похожа?

Однажды я хотел сделать комплимент подруге жены, когда та покрасила волосы в красный цвет: «Ты же на Мэрилин Мэнсона с обложки пластинки Mechanical Animals похожа. И даже показал ей компакт-диск. Подруга очень сильно обиделась.

— И при чём тут я? — не понимала Диана.

— У тебя же губная помада есть, — сказал Головлёв. — Напиши ему, что там надо. Трудно тебе, что ли?

— Как я потом губы буду красить, если я помадой неизвестно по чьей груди возила?

— Я только что из душа! — брякнул я.

— О Господи! — вздохнула эта красавица. — Дима, я так счастлива, что забираю тебя из этого идиотизма. Это будет последнее моё одолжение вашей драной «Творческой интеллигенции». Больше мы с Димкой вам ничем не обязаны. Ты слышишь, Фёдор?

— Фвыфу, — буркнул Кукурьев, он уже обулся.

— Пошли, — махнула мне Диана.

И мы пошли в спальню. Я, как ни крути, уединялся с красивой женщиной. И, хотя мне это уединение ничего мне не сулило, я волновался, как подросток.

Диана сразу открыла ящичек с косметикой.

— Какого цвета была помада? Розовая?

— Не. Тёмная такая.

— Вишнёвая?

— Ну, наверное.

— Димка! Я тебе пошепчусь! — вдруг крикнула Диана.

Приглушённые голоса в коридоре (а они были, я только что это осознал) мигом стихли.

— Что он тебе там написал?

— Э-э... Fuck you написал. И внизу: М. М. С точками.

— То есть, он тебя послал, получается?

— Ну, да, — согласился я. — Выходит, что так.

— Вот так всё и происходит в вашей «Творческой интеллигенции», — Диана наконец-то улыбнулась, но не так, как мне бы хотелось. — Вас посылают всякие уроды, а вы с этим носитесь. Страдаете, но носитесь. Ах, нас послали! Ах, кто нас послал! Подставляй грудь.

Когда я расстегивал рубашку, я стеснялся. Я чувствовал себя немного лихо и бесшабашно, как эксгибиционист на прогулке.

— Спасайся, пока не поздно, — говорила Диана, выводя на моей груди слово Fuck.

Я чувствовал, как прохладные прикосновения складываются в букву F. Такое вот «Г» с получёрточкой. Потом — дуга буквы U.

— Не будет от этой «Интеллигенции» никакого добра. Жена есть?

Я кивнул.

— Ну, и вот. Семью разрушишь, здоровье подорвёшь.

Ещё одна полудуга — С. Резкие, как молния, очертания буквы К.

— Или в тюрьму попадёшь. Я Димку еле вытащила. А тебя кто вытаскивать будет?

Слово You Диана писала как-то странно. Мне показалось, что букв стало меньше. Две вместо трёх.

— Беги оттуда, — Диана быстрыми росчерками вывела две финальные М. — Можно застёгиваться.

— Спасибо! — сказал я, торопливо вдевая пуговицы в петли.

— Не за что. Ты, вроде, ещё не конченый. Тебе вообще с этой «Интеллигенцией не по пути.

Блин, кажется, я ей немного понравился! Хотя что толку — это чужая жена, да я её больше никогда и не увижу.

— Фовавы авфоваф! — потребовал Кукурьев, когда я вышел в коридор.

Босс был угрюм, Головлёв тоже — не радовался.

— На работе посмотрите, — отрезала Диана. — Начальству покажете.

Кукурьев нахмурился. Он начал что-то подозревать. Я тоже.

Я расстегнул рубашку. Увидел как лицо Кукурьева разрубила трещина ужаса.

— Блин, Диана! Ты что написала?! — прохрипел он.

— То, что думаю, — ответила ледяная красавица. — И ничего другого писать не стану. Теперь проваливайте.

Я повернулся к зеркалу — оно в прихожей, конечно, было.

«Fuck ТИ. М. М.» — гласила надпись.

«Ебать «Творческую интеллигенцию».

— Давайте, идите, — торопила Диана.

Стерва. Я снова почти её любил.

***

Из подъезда мы вышли в тяжёлом молчании. Которое было ещё и одышливым из-за тяжёлого дыхания босса. В узких женских джинсах выглядел он откровенно странно, напоминая нервную длинноногую птицу. Не то журавля, не то страуса.

Мы вышли на мороз, который немедленно вцепился мелкими цепкими лапками в щёки, руки, ноздри — во всё, что не было защищено.

— Может, перепишем автограф? — спросил я. — Там, в первом магазине, куда мы сегодня заходили, помада у продавщицы нужного цвета.

Надо было как-то нарушить тяжкое это молчание.

— Забудь, — отмахнулся Кукурьев. Затем остановился и впился в меня взглядом, полным печали: — Автограф этот — просто последняя капля. Эдька, понимаешь? Это она нам всем в душу плюнула напоследок. Да что там плюнула? Харкнула, да ещё с соплёй! Вот, что она сделала!

«Вообще-то, она и добро делала, — подумал я. — Жопу, можно сказать, в прямом смысле, спасла. Картошкой жареной накормила». Но вслух этого лучше было не произносить.

— Язва! — продолжал Кукурьев. — Язвища! (Яввифя!) Войну, значит, решила нам объявить? Не дай Бог, Эдька, она жене моей позвонит! Она не знает, с кем связалась!

— А что ты ей сделаешь? — сморозил я.

Есть в слове «сморозить» какая-то тайна. Может, происходит оно от того, что в условиях низких температур люди могут произносить заведомую и тлетворную ерунду?

— Я? Что сделаю? — Кукурьев снова пришёл в движение, рассекая воздух рубящими движениями рук. — А у меня есть план, Эдька! Сейчас мы пойдём в ларёк...

Этот человек всегда совершал какие-либо действия через посещение ларька.

— Возьмём джин-тоника. Полтора литра! Бутылку большую, пластиковую. А потом вернёмся к Димохе.

— И выпьем у него на глазах?

— Отчасти, — ответил Кукурьев. — Димоха-то — он живёт на первом этаже. Правильно? Значит, мы большую сиську джин-тоника сможем ему закинуть. Он его выпьет. И Дианка от него уйдёт. Вот такой план, немного долгоиграющий, но стопроцентный!

— А вдруг он не станет пить? Ему же Диана запретила!

— Как это не станет? Ещё как станет! А Дианка — стерва, но дура. Она его, считай, сама нам в руки и отдала. А мы её переиграем. Димоха будет наш!

— А вдруг она его реально бросит? — ужаснулся я.

— Как бы это жестоко ни звучало, дорогой мой Конь Магаданский, это будет наилучшим выходом.

Мы зашли в ларёк, купили джин-тоника и теперь шли обратно.

— Но всё-таки — это... ну... их семья, — поделился я сомнениями.

— А я знаю! — Таким злым Кукурьева я ещё не видел. — И то, что она мужа терять не хочет — знаю. Но она, Эдька, последнюю красную черту пересекла вот этой вот гадостью своей, — Кукурьев принялся яростно тыкать мне пальцем в грудь. Словно хотел лопнуть воздушный шарик, очень сильно его раздражающий. — Она ещё и подставить нас хотела. Чтобы мы Михалычу это вот показали!

— Значит, не будем показывать? — Известие это меня расстроило.

К метро тянулся мрачный, словно серый народ. И я тут же спросил то, что меня не могло не волновать:

— А мы на работу сегодня поедем?

— Обязательно! Только Димоху спасём, и поедем, Эдька.

— Но... Мы опоздаем?

Кукурьев отмахнулся:

— Там Проблеск, он знает, что делать. А ты — выполняешь для редакции задание исключительной важности.

— А домой к тебе не зайдём?

— Зачем? — спросил Кукурьев.

— Ну, зубы почистить, — сказал я.

На самом деле, мне было неудобно. Я ведь ходил с нечищенными зубами. Изо рта у меня — определённо воняло. Ну, вот люблю я чистить зубы, ничего не могу с этим поделать. А во время ночного тревожного пробуждения я об этой процедуре даже не подумал.

— Ерунда какая, — отмахнулся Кукурьев. — Я вот свои никогда не чищу.

Я замер. Эта новость была более удивительна, чем волшебная машина-кулер, чем мобильный с фонариком.

— Как так? Разве так бывает?

— Так нечего там чистить, Эдька! — словно чему-то обрадовался Кукурьев.

И тут же просиял во все тридцать два. Хотя столько зубов в той кошмарной дыре, которую представлял собой его рот, явно не было. Вряд ли набралось бы даже шестнадцать. Зубы, сине-чёрные, кошмарные, как разбомбленные руины, переходили в царство разноцветных коронок — стальных, и с позолотой.

Я почти застыл, я пытался изгнать ужас. Нельзя сказать, что таких ужасных зубов я раньше не видел. На самом деле, видел. У одного моего друга, панка-говнаря, даже похуже были зубы. Дело не в этом. Я просто не понимал, как можно содержать у себя во рту такую вот преисподнюю? Да ещё и гордиться ею!

Наверное, мне много ещё предстояло узнать о столичной жизни.

***

Пока мы возвращались к дому Головлёва, Кукурьев позвонил по мобильному Проблеску.

— Короче, Вова! Мы с Конём — на важном деле. Так что ты там сдачей полосы покомандуй. А... Димка тоже, тоже с нами. Нет, мы будем. Немного позже. Почему так разговариваю? (Фофефу фаф ваввовавиваю?) Да ничего страшного. Потом, потом расскажу. Да помню я про праздник... Обязательно буду. Нельзя пропускать. Михалычу, если искать будет, скажи — мы на деле. Всё расскажу, когда вернусь. Ну, пока.

Мы прошли и мимо зловещего дома, у которого на нас напала псина-мутант. Но сейчас каннибалки Зосеньки не было. Зато кровавый след остался и был очень ясно виден в бледном и дымном свете московского утра.

К подъезду нужного нам дома подъехало такси. Не какая-нибудь разъебайка с ржавыми бортами, а иномарка. Может, быть, даже и «мерседес».

Кукурьев резко махнул рукой вбок. Я понял его без слов, и мы укрылись в ближайших кустах.

Дверь подъезда запищала, вышла Диана. Снова немыслимо красивая, в короткой меховой шубе, с которой свисали пушистые хвосты. Водитель вышел из машины и галантно открыл Диане дверцу сзади. Красотка скользнула в салон. Водитель вернулся за руль, и роскошное такси бесшумно тронулось, исчезло.

— Видел, какая сучка? — спросил Кукурьев. — По телефону себе такси вызывает. Ты у себя в Магадане про такой разврат слышал?

— Нет.

— Вот то-то же.

Кукурьев сделал большой глоток джин-тоника, передал бутылку мне. Мы вылезли из кустов, но пошли вовсе не к подъезду, а в обход дома. По пути босс набирал на мобильном ещё чей-то номер.

— Абонент недоступен, — пробормотал Кукурьев, пряча телефон в карман. — Дианка у Димохи, похоже, мобильный конфисковала. Что ж, препятствия, как говорил Сунь-цзы, только усиливают стремление благородного мужа добиться цели.

Дом, в котором жил Головлёв, был самым крайним перед небольшим, порнографического вида, лесочком, который неопрятной щетиной топорщила вдоль спуска с горки. Как результат, нужное нам окно первого этажа (я узнал его по решётке) на самом деле располагалось достаточно высоко над землёй, на высоте примерно трёх с половиной метров. Дотянуться туда и постучать в стекло — нечего было и думать.

Кукурьев зачерпнул ладонью снег, попытался слепить снежок. Но частички позднезимней крупы словно ненавидели друг дружку, не желали слипаться в одно целое. Впрочем, неподалёку валялась на снегу пустая банка от пива «Клинское». Её Кукурьев, не раздумывая, запустил в забранное квадратной решёткой окно. Стекло, по счастью, выдержало.

— Эдька, поищи ещё снаряды, — распорядился Кукурьев. — Хотя не надо. Вот он! Вот наш Димоха!

Зарешёченное окно распахнулось внутрь, и мы увидели Головлёва. Изнурённого, отпизженного, сломленного. При нашем появлении многострадальное лицо со шрамом озарилось было светом, но тот мгновенно оказался поглощён сумраком.

— Димоха, брат! Мы тебя поправить пришли! — Кукурьев выхватил у меня джин-тоник, помахал бутылкой над головой.

— Спасибо, Федя! — простонал из-за решётки страдалец. — Но не могу я. Сам всё слышал.

— Эх, Димка-Димка! — Кукурьев открутил крышечку, сделал глоток. — Прогнула тебя Дианка, сломала?

— А что делать, брат Федя?

— Что делать? — с мефистофельской страстью гаркнул Кукурьев. — Своим умом жить! Тобой же баба помыкает!

— Самая красивая в мире, — пожал плечами Головлёв. — Я её люблю! Я не переживу, если её потеряю.

— А, значит, потерю любимой работы ты переживёшь?

— Не знаю, — буркнул Головлёв.

— Эх, Димка! — Ещё глоток. — Страшную вещь тебе скажу. Ты ведь в подкаблучника превратишься! Будешь делать всё, как Дианка хочет. Но самое-то ужасное — дела твоего любимого у тебя не останется. Старым станешь — вспомнишь этот момент. Когда всё могло бы пойти по-другому, а ты позволил себя сломать.

— Но если Диана меня бросит...

— Да она и так тебя бросит! — рявкнул Кукурьев. — Ты не понял, что ли?

Окно закрылось. Головлёв исчез.

— Обиделся, дурак! — сплюнул Кукурьев.

А я подумал, что на работу мы всё же не опоздаем.

Окно открылось. Сквозь решётку протянулась рука.

— Дайте глотнуть!

— Димоха, брат! — Кукурьев лихим страусом понёсся к окну, принялся протягивать бутылку к вытянутой руке.

Не хватало лишь каких-то жалких сантиметров, как у Бога и Адама на фреске Микеланджело.

— Конь, ну-ка, попробуй!

Но и я, как ни старался, не мог достать до Головлёва.

— Всё бесполезно, — раздался сверху его голос.

Я подпрыгнул и попытался по-баскетбольному забросить бутылку в квадратик между прутьями. Конечно, ничем хорошим это кончиться не могло. Бутылка упала и покатилась. Хорошо, что пластиковая.

Кукурьев подобрал её, глотнул и сказал:

— Я придумал.

Мне пришлось присесть на корточки, а на плечи мне забрался Кукурьев, свесил ноги в сомнительных джинсах. Босс весил мало, вряд ли больше мешка картошки, так что выпрямился я без труда. Но всё равно чувствовал себя ходулями под Мэрилин Мэнсоном.

Кукурьев и Головлёв оказались почти вровень.

— Димоха! На! Пей, родной!

— Ай, спасибо, Федя!

— Ну, ты что, думал, мы тебя бросим? Ну, тебе полегче?

— Легче, Федя, легче! Блин! А вы же сейчас на работу поедете?

— Я туда позвонил, сказал, что мы позже будем.

— Мы? Мы?!

— Ну, да. И ты тоже.

— Я?! Но каким образом?

— Давай подумаем! Мы Михалычу вон какие темы рожали! Мозговой штурм!

— Давайте-как как в кино, — сказал Головлёв и скрылся в квартире, закрыв окно.

Я кое-как спустил Кукурьева на землю. Тем временем в окне появился Головлёв с ножовкой по металлу, принялся пилить ближайший прут решётки.

— Конь, сходи-ка ещё за джин-тоником, — сказал Кукурьев.

Я пошёл. Всё-таки святое дело — помочь руководству добраться до работы. Деньги мои, правда, таяли, но сколько-то их ещё было.

Когда я вернулся, не изменилось почти ничего. Головлёв пилил всё тот же прут. При моём появлении полотно ножовки лопнуло.

— Пиздец! — выругался Головлёв.

И тут меня снова дёрнула за язык нечистая сила. И я сказал слова, которые закрутили барабан событий и привели к катастрофическому результату. Сначала я вспомнил, как крепится решётка. Безобразные штыри, дыры в стене, здоровенные гайки.

— Шведский ключ есть? — спросил я. — Гайки им со штырей открути!

— Молодец, Конь! Сообразительный! — Кукурьев хлопнул меня по плечу.

Но никаким молодцом я себя не чувствовал.

Примерно через полчаса решётка, ощерившаяся штырями, рухнула на снег.

— Ура! — закричали Головлёв и Кукурьев.

Я потащил решётку к кустам ниже по склонам, где её, может быть, не заметят охотники за цветметом.

А Головлёв стоял на подоконнике в позе Гагарина на Ленинском проспекте. А потом прыгнул.

— Мы сделали это, Димоха! — радостно кричал Кукурьев, обнимая вызволенного зама.

— Свобода! — сквозь слёзы стонал Головлёв. — Свобода!

— Да здравствует «Творческая интеллигенция»! — крикнули все.

И я тоже. Вообще, это был момент высочайшего экстаза.