баня

Субботним полднем  свояки Колян и Василий сошлись у баньки.
Банька была  общая, свежерубленая, и стояла на границе двух дворов, ничем более, кроме поленницы дров, не размежеванных.
От баньки, мимо роз, свёрнутых по случаю зимы в холщовые коконы, диаметрально - на север и юг - разбегались две сизые тропинки.
Синхронно вильнув у нахохлившихся снегом одинаковых бочек и потоптавшись у колодцев-двойняшек, тропинки сворачивались калачиками у стандартных крылечек двух стандартных домов. За занавесками в жёлтый и белый горох сновали жены Коляна и Василия, сестры-близнецы Зоя и Шура. Оттого ли, что сестры всю жизнь прожили общим двором , или же потому, что трудились бок о бок, выглядывая попеременно, каждая в свою смену, из  окошечка на поселковой почте – были они до такой степени похожи, что невнимательному глазу различить их можно было только в присутствии мужей.
И то - с трудом.
Колян и Василий были близнецами тоже. Оба крупные, с шишковатыми носами, красными загривками и низкими лбами под ежиками волос.
Братья были неразлучны. Каждое утро, погрузившись в маленькую, трещавшую по швам копейку с восклицательным знаком на заднем стекле, свояки, ежеминутно рискуя проломить  дно транспортного средства, укатывали по общим снабженческим делишкам.
Вечером, сойдясь - смотря по погоде - в мастерской или беседке, выпивали.
В субботу, пропустив вперед жён, вместе мылись в бане.
Отличить братьев было трудно, но можно. Колян слегка подволакивал ногу, а Василий смотрел прямо перед собой стеклянным глазом.
Свои увечья они получили одновременно и при одинаковых обстоятельствах: оба угодили в аварию, вдребезги разбив одну на двоих машину, оба были в тот момент навеселе и притом в компании совершенно посторонних женщин.
Зоя и Шура выдержали оскорбленную паузу, в течение которой прошли интенсивный курс йоги в поселковом клубе, приняли непутёвых мужей в семьи, выходили их и даже, сменив серые мышиные хвосты на радикальные стрижки, похорошели.
Детей у близнецов не было, если не считать Сашка, который вот уже десять лет не вылезал из тюрем. Соседи уже и не помнили, кому из братьев он приходится сыном.

Было по-субботнему тихо. Тянуло дымком – растапливалась банька.
В предбаннике на полочке лежали четыре стопки чистого белья.
В углу, в кадушках отмокали веники. На столе потела банка с солёными огурцами, лоснился горбушкой круглый домашний хлеб. В миске дозревал молодой форшмак. На подоконнике, поближе к холодку, стыла бутылка беленькой.
Свояки сели на лавку у поленницы и, расстегнув вороты тулупов, закурили. Помолчали.
“ Хорошо. - вздохнул Василий – Весной пахнет. ”
Колян зажал большим пальцем ноздрю и высморкался в сугроб.
Опять помолчали.
Внезапно Василий насторожился и даже привстал. По дороге, дребезжа и подскакивая на ухабах, катила говновозка. За рулём сидел восточный человек, Муса. И он  пел. Муса жил рядом, через забор буквально, в собственноручно отремонтированном доме.
Летом Муса держал четырёх баранов. Зимой работал по найму в местном коммунхозе. На ассенизаторе.
Жена сидела с ребятишками, числом то ли трое, то ли пятеро.
Проводив взглядом говновозку, Василий метнул окурок и, придерживая треух, довольно резво побежал к калитке.
Колян нехотя встал и, чуя сердцем неприятность, пошёл следом.

Он ещё издали увидел расстроенное лицо и пылающие уши Мусы. Вокруг него, приседая, ходил Василий. "Вали отсюда со своим говном!” – орал он – “Суббота на дворе, а он дерьмо своё мне под нос приволок!” “ Э-э-э, брат, на обед ехал, дай полчаса – покюшаю, уеду, “ – виновато разводил руками Муса. “ Какой я тебе брат?” – изумлялся Василий и, свирепея, ещё ниже приседал – “Уматывай, говорю! То, понимаешь, от баранов житья не было, а теперь еще и говно чужое нюхать? Пошёл прочь, говорю! Я сейчас париться буду, понял? Отдыхать буду, понял? А тут ты со своим говном!” “ Ц-ц-ц, зачем кричишь,” – примирительно начинал Муса, но Василий замахивался на него локтём и теснил к кабине.
Мусе ничего не оставалось, как, огорчённо качая головой, сесть за руль, развернуть цистерну и уехать.
В воздухе, и правда, остался витать довольно омерзительный дух.
Василий в сердцах плюнул в след машине и повернул, было, в сторону дома, как вдруг из сугроба вырос  маленький черноглазый мальчик.  Он был облеплен снегом и  держал в руке желтую лопатку – должно быть, строил крепость.  Василий остановился.
“ Как зовут?” – строго спросил он.
Мальчик шевельнул губами.
“ Не слышу! “ – повысил голос Василий.
“ Абдурахман.”
Василий, молча, смотрел на него. Мальчик, не мигая - на него.
Лицо Василия дрогнуло:
“Мы тут с твоим батькой поцапались, но ты меня не бойся. Давай знакомиться. Я – дядя Вася.”
Мальчик молчал.
“ В садик ходишь?”
“ Та…”
“ Обижают, небось, а? “ – Василий приблизил к нему лицо – “Абдурахмашкой дразнят, а? Дурашкой-какашкой? Что молчишь?”
“ Пойдём, Вася, “ – подал голос Колян, но Василий не унимался:
“ Я буду звать тебя Сашком. А? Что скажешь? Александром. Отличное имя! Лады?”
Мальчик испугано молчал.
“ Ну, давай руку, Сашок” – протянул ладонь Василий.
Мальчик не шелохнулся.
“Вась, баня угорит, “ – слабо звал брата Колян.
“Руку, ну!” - повысил голос Василий.
Мальчик послушался.
“Ну, вот и познакомились, Сашок. Ты ведь теперь Сашок, да? Ну, скажи: Са-шок. “ – тихо и ласково уговаривал Василий.
Мальчик попытался высвободить руку, но Василий не отпускал:
“Сашок, надо отвечать, когда с тобой старшие разговаривают! “
Мальчик молчал.
Василий сжал маленькую руку:
“ Не слышу!”
“Дядя Вася, меня зовут Абдурахман. “ - сказал ему мальчик.
А потом он заплакал.