Горгульи

Рано поутру пришли рабочие из ЖЭКа и принялись выносить скульптуры. Их создатель, к удивлению районной администрации, ещё не умер, и потребовалось некоторое время и усилия, чтобы разрешить все вопросы, связанные с авторским правом. Пока немытые люди в грязных спецовках, приехавшие из ещё более бедного государства, сонно выносили тяжёлые «камни», переговариваясь на непонятном скульптору языке, он не раз порывался остановить их. Но тут же припоминал, как вызывали его в районную управу, и как чиновники из отдела проектировки спрашивали, для кого он создавал этих чудищ, есть ли у них правообладатель, собственник… И выходило, что никого нет, ведь изготовитель в расчёт не брался. А потом интересовались, что за нужда была лепить уродов и почему они заняли место возле храма.

Удивившись их безграмотности, он промолчал о том, что они, как архитекторы, должны были знать, для чего нужны горгульи на культовых зданиях романского и готического стиля. С горгульями долго связывали всякие выдумки: мол, они охраняют храмы от вандалов и безбожников, и не будет спасения для тех, кто решит злоумышлять против святого места. Стерегли горгульи христианские обители лишь по ночам, ведь свет превращал их в камень, вернее, не давал им выйти из камня и обрести свободу. Чудища извергали адские нечистоты из широких глоток, и даже страннику, умирающему от жажды, нельзя было пить то, что они выплёвывали. Верил в это скульптор или не верил, но полагал обязательным изучить природу вопроса перед ваянием скульптур.

Он всё-таки вспомнил заказчика, но делу это не помогло. В девятнадцатом веке горгулий в декоре здания пожелал видеть один из масонов, которых в то время в России было немало. Дом этот, одиннадцатый по переулку, примыкающему к Арбату, до сих пор сохранился, и на его крыше можно увидеть крылатых чудищ. Это чуть ли не единственное место в Москве, где нашли приют горгульи, и то потому, что когда-то этот особняк облюбовали для встреч масоны.

С тех скульптур католический священник, получивший в девяностые приход в центре Москвы, на Баррикадной, пожелал взять копию при декорировании собора. Для этих целей нашли мастера, так любившего ваять мифических тварей, словно в его сознании жил неприкаянный бестиарий, только и мечтавший обрести форму и собственную жизнь.

Видения мучили скульптора, но чем чаще они воплощались в камне, тем легче становилось создателю. Он выпускал наружу всю эту нечисть, стыдился, что его личные чудовища высвобождаются в общий мир, однако решительно ничего поделать с этим не мог. Впрочем, раз пообщавшись с более удачливым коллегой, создававшим очаровательных ангелочков, наш скульптор выяснил – процесс рождения одинаков для всех, ведь камень, из которого появляются скульптуры, важнее любого внешнего различия между ними.

В отделе проектировки его выслушали и ответили: «Что касается заказчика-масона, то он же не собственник именно вашего произведения, уникального, если иметь в виду право. А насчёт священника и собора, который вы украшали, мы выясним у кого надо». Они отправились к храму, который недавно перешёл в собственность поместной церкви, и в очередной раз убедились в своей правоте. Там и слышать не желали о прежних хозяевах, а тем более терпеть «языческое уродство» на своей территории. И посоветовали быстрее вывезти этих чудовищ куда угодно, хотя бы в районный парк неподалёку, где вдоль дорожек стояли ненужные скульптуры и памятники, собранные из разных мест города. Сказано – сделано.

Скульптор наблюдал за выносом каменных изваяний из-за ограды, опоясывающей территорию храма. Внутрь его не пустили, сказав, что до утренней службы ещё час. А когда он заикнулся, что пришёл-то не за тем, ему ответили: «Тем хуже для вас».

От чуждого отныне для него храма он шёл молча, чуть поодаль от низеньких, исполнительных азиатов, вспоминая палатки на улицах, где те спят днём, работая ночами, чтобы не мешать московской деловой жизни, бурлящей с самого утра. Нередко он заканчивал свою работу одновременно с ними, к рассвету, и тревожный звук бессонной стройки добавлял злобы гримасам создаваемых им бестий. Он шёл, рассматривая, чтобы отвлечься, лица рабочих и представлял те же палатки, но в степи. Думал, как органично и гордо смотрелись бы на резвых скакунах эти люди, а здесь, в московской подворотне… «Впрочем, с голоду умирать унизительнее», – вздыхал он со знанием дела.

Когда дошли до парка, скульптор попросил не бросать горгулий на асфальт, а поставить вертикально, как ещё «живые» скульптуры. Он ведь старик, сам не поднимет. Но рабочие не поняли его и пошли было прочь. Однако увидев, как он со слезами бессилия корячится рядом с каменными фигурами, рабочие вернулись и помогли, при этом ласково что-то приговаривая. И скульптор догадался – они утешали его и извинялись, что не поняли просьбу.

Совсем скоро в парке, на месте, где обычно толкутся дети с мамами, расположились три скульптуры: две изготовившиеся к прыжку горгульи и ещё одна, сутулая и неподвижная. И хотя в крылатых тварях динамики было больше, чем в замершем рядом с ними человеке, старик был недоволен. Что-то умерло в его созданиях, лишило их существование некой органичности, присущей им прежде.

Они казались ему не грозными и величественными, как раньше, а сиротливыми и неловкими; из них словно бы выпарилась прежняя зловещая красота. Скульптор мрачно смотрел на горгулий. От этого безжалостного взгляда каменные создания, если только могли, закрылись бы крыльями, точно от мертвящего их света. «Лишившись своего места, они утратили гармонию», – убивался старик. И тогда он решил во что бы то ни стало вернуть горгулий туда, где они имели бы смысл.

 

***

Чуть позже случилось вот что: милые дети, похожие, как близнецы, прогуливались по парку. Девочка, заметив скульптуры, которых ещё вчера не было, потянула мальчика к горгульям. Ребята дружили с детского сада, потом вместе пошли в школу и как-то привыкли, что все вокруг называют их близнецами.

Им было по десять, и оставалось лишь несколько лет до того момента, когда сравнение их с родственниками должно было уступить место другому. Но вряд ли друзей это тревожило, кроме желания не разлучаться ничто более не занимало их мысли.

Они жили неподалёку и часто бродили по парку, зная его как свои пять пальцев. Неожиданно врезавшиеся в привычный пейзаж чудища сразу привлекли их внимание. Марина чуть ли не налетела на статуи, но Лёша, бежавший за девочкой, отдёрнул её. Тут и она заметила старика, сидевшего неподалёку на бревне. Он был похож на древесный гриб, приросший к стволу. Старик с отчаяньем смотрел на скульптуры. Некоторое время все трое молчали.

– Может, они хрупкие? – наконец шепнул Лёша.

– А они хрупкие? – спросила Марина у старика.

– Да, – глухо ответил тот.

– И… – Лёша прокашлялся. – Из чего они сделаны?

– Из камня, – сказал старик и снова взглянул на горгулий, словно оценивая материал.

– Вы не бойтесь, – сказала девочка, – камень прочный. Его так просто не разобьешь. Лёша раз пытался. Он долго живёт. Правда, Лёш?

– Живёт? – перебил старик и улыбнулся. – Вы хотели сказать, служит?

– Нет, нет. Живёт. Мне Лёша стихотворение посвятил. Там всё ясно об этом сказано. Лёш, прочти, а?

Мальчик от испуга залился краской. А потом решил, что вряд ли старик узнает автора…

– Лёш, ну? Прошу! Не стесняйся.

– Хорошо, – неохотно согласился он.

 

…И я портретом в камне или цвете,

Которым, к счастью, годы не опасны,

Наш век могу продлить, любовь моя, –

Пускай за гранью будущих столетий

Увидят все, как были вы прекрасны,

Как рядом с вами был ничтожен я.

 

– Ну, как вам? – с гордостью спросила Марина.

– Это очень правдиво, – старик опустил голову на руки. – Как и всё у него, – прошептал он.

Девочка села рядом со стариком и о чём-то думала, глядя на статуи.

– Они красивые, но очень одинокие, хотя их двое. Странно, – сказала она.

– Так и есть, – согласился старик.

Марина болтала ногами и хмурила лоб, поворачивая голову из стороны в сторону.

– Я вот смотрю на них и представляю, как они подпирают своды храма, помнишь, Лёш, как в Пушкинском?

– Там были каменные люди, – засомневался он.

– Ну, всё равно. Где-то в таком месте. Или на крыше храма, или на…

– Фронтоне, – подсказал Лёша. – Точно! – вдруг закричал он. – Помнишь, мы возвращались домой из музея – ну, переулок около Арбата, там особняк, ещё училка сказала, что на крыше сидят…

– Горгульи! – перебила его Марина.

Старик, не вмешиваясь, внимательно слушал.

– Но эти другие, не очень-то похожи, – приглядывался Лёша.

– Да, копия не получилась, – признался старик. – Вышло что-то своё.

– А как их зовут? – спросила Марина.

– Горгульи и зовут.

– Здорово! – порадовалась она. – Если встать между ними и загадать желание, то оно исполнится.

– Вас двое, – вдруг сказал старик.

Ребята осторожно кивнули.

– Вас двое, – повторил он, – вам ничего этого не нужно. Можете просто вместе попросить, и к вам соблаговолят.

– У кого? – спросил Лёша, нахмурившись.

– Попросить, – повторил старик. – У Того, кто есть.

Мальчик хотел что-то сказать, но Марина осекла его.

– Мы обязательно так и сделаем, – заверила она. – Скажите, а вы художник?

Старик быстро поднялся с бревна и отряхнулся. Теперь он явно торопился уйти.

Он потрепал Лёшу по волосам огрубевшей рукой и, улыбнувшись, сказал:

– Отвечу тебе строчками твоего друга: «Я не художник, здесь я не на месте». Прощайте. Я желаю вам не разлучаться, чтобы не потерять себя поодиночке, как потерялись они без своего законного места.

Старик посмотрел на статуи, вздохнул и ушёл.

– Откуда он знает твои стихи? – с трепетом спросила Марина.

Лёша помялся и застенчиво ответил:

– Я знаменит.

 

***

Путь домой занимал минут двадцать. Нужно было пройти школу, где они учились, бывший собор и зоопарк – вот и вся дорога. Уже через пару минут дети забыли о старике, и если к чему и возвращались в разговоре, то, конечно же, к новым статуям.

– Ты какое желание загадал?

Лёша вновь покраснел.

– Я попросил.

– И что же?

Он промолчал в ответ.

– Ну же, – настаивала Марина, – у нас нет секретов!

Лёша вздохнул и наконец ответил:

– Я попросил, чтобы горгульи ожили. А ты?

Марина тотчас погрустнела.

– Чтобы мы не разлучались. Ну вот… Значит, не сбудется. Мы же разное просили. Ладно. Дурацкая была затея.

Лёша прижал её к себе.

– Брось ты, не от нас же зависит, – тут он вспомнил что-то. – Только знаешь, папа уговаривает нас переехать.

– Куда? – испуганно спросила Марина.

– В квартиру побольше.

– Да нет же! Уехать из этого района?

– Ага. На окраину. В Митино, что ли. Там зелено, говорит.

– Значит, ты переведёшься в другую школу?

– Получается, так. Ну, будешь приезжать в гости. Папа метит на четырёхкомнатную. С большим холлом, со столовой, раздельными санузлами, с...

– Хватит! – перебила его Марина и тихо добавила. – Мне-то что.

– Мама тоже не хочет. Сказала, там мы будем не на своём месте.

– Тоже?

– Ну, и я не хочу. Но папа убедителен. Он говорит, что больше такой возможности может не быть. Мол, сейчас есть лишние деньги, чтобы вложить в увеличение жилплощади.

– А потом не будет?

– Вот именно что не будет. То есть может и будет, но на них уже и комнатку в коммуналке не купишь. Цены на квартиры, он говорит, растут как на дрожжах, и деньги обесцениваются. Нужно быстрее продать нашу малометражку и с доплатой купить хоромы. Наша, конечно, тоже дорожает. Но вот доплату мы потом не найдём. И переедем во что-то похуже.

– Да зачем вообще переезжать? – не выдержала Марина.

– Как зачем? – удивился Лёша, как совсем недавно его отец, услышав точно такой же вопрос матери. – У нас крохотная двушка, не повернёшься. А когда сын вырастет?

– Твой?! – поразилась Марина.

– Нет, сын – это я. Когда я вырасту! А потом жена, дети, всё такое. Пространства мало. Сами мы ничего не купим на зарплату, нужны накопления. Ведь если квартиру не берёшь сразу, то не берёшь вообще. А если такой шанс упустим, то потом сами себе не простим. Это мне папа как мужчина мужчине говорил. Сказал, что спрошу через сколько-то лет, почему нам тесно или куда мне жену приводить? И добавил: «А если ответишь, что предупреждал, так как вы меня и слушать не будете». Так что надо сейчас и разом, ведь всякие кредиты, ипотеки – обманка…

– Ты, я вижу, подкован.

– Да, я в теме. И потом, папа говорит, что Москва скоро не будет городом для проживания, особенно центр. Всё скупят очень богатые, бизнес, и город станет большим офисом, около которого удобно жить, как рядом с работой. Да и сейчас уже так.

– Ты такой… пустобрёх, – вдруг сказала Марина.

Никогда раньше она такого не говорила. Лёша удивился, забыв даже оскорбиться:

– Почему это?

– Слова твои как будто без ничего. Отдельно от тебя. Накопления, офис, дети, жена… Ты собираешься её в Митино искать?

– Я даже не уверен, что мы туда переезжаем, – пробормотал Лёша. – Но при чём здесь район? – оживился он. – Главное, чтобы мы не разлучались!

– Вот и нужно было это попросить, – заметила Марина. – Но ты же всё сам решаешь. Твой папа наверняка с тобой посоветовался!

Лёша не нашёл, что ответить. Около дома они молча распрощались.

 

***

Под утро, перед самым рассветом, старик жадно глотнул воздух во сне и затих. Всю ночь шёл дождь, и в предрассветном тумане в ожидании солнечного света гуляли неприкаянные тени. Из водосточных труб шумно текла вода, наполнявшая колдобины на дорогах. Под эти звуки отлетевшая душа старика понеслась по небу чуть выше блестящих крыш. Оказавшись над бывшим собором, она как будто встрепенулась и ещё быстрее заторопилась к парку. Горгульи мокли, как обычный камень, их глотки не вобрали в себя ни капли воды. Кошачьи морды кривились будто от слёз, а крылья словно сморщились под дождём.

Душа спикировала к ним и с лёгкостью вошла в камень. Тотчас раздался звук, словно треснула ореховая скорлупа, и каменные оковы пали. Каждая скульптура разверзла пасть, будто выдохнула, и в их глотках страшно забулькало. Они подняли головы, и каменные шеи хрустнули. Крылатые твари прополоскали пересохшие горла, и из кошачьих пастей хлынула смрадная вода, но потоки вскоре иссякли. Вместо кошачьих гримас на мордах горгулий вдруг проступили черты старика.

Оттолкнувшись когтистыми лапами от земли, чудища взмыли вверх. Лететь было недолго, и вот уже крылатые твари вскарабкались на балкон. Лёша крепко спал. Через его комнату они проникли в коридор и оттуда – в чулан. Раздался всплеск, и под дверью показалась вода. А потом от неудержимого потока воды дверь распахнулась, и горгульи, облепленные мокрыми банкнотами, вылетели из квартиры прочь.

Только тогда потревоженная мать Лёши проснулась и выбежала в коридор.

 

***

Марина долго не верила, но когда Лёша сказал, что из-за этого их семья не переезжает – нет денег, она втайне обрадовалась.

– Неужели они? – потрясённо спрашивала она на ходу.

– Судя по всему. Мама говорит, что видела в окне когтистую лапу, покрытую мехом. Папа, конечно, смеётся. Шутит насчёт снежного человека, а потом снова дерёт на себе волосы. Говорит, что напрасно хранили деньги в «кубышке». В чулане то есть.

Тем временем ребята дошли до парка. Статуй, как они и ожидали, не было. Дворник в парке рассказал, что чудищ погрузили и вывезли – вроде бы к какому-то другому собору.

Дети уселись на высохшую скамейку – с самого утра светило яркое апрельское солнце, и даже в лужах почти испарилась вода.

– Всё-таки странно, что обе наши просьбы исполнились, – сказала Марина.

– Только твоя, – ответил Лёша. – Но в следующий раз я попрошу кое-что другое.

– И что же? – спросила Марина.

Лёша улыбнулся, зажмурив глаза от солнца.

– Того же, что и ты. Чтобы мы никогда не разлучались.