«Очко», «Блэк-Джэк» и «Тройка, семёрка, туз!» в одной раздаче

Чтобы всласть поговорить о современной литературе и обстановка нужна соответствующая. Зелёный абажур, уютное потрескивание горящего хвороста в камине. И хорошая компания.

Разговор начал Ништяковский, чьей самой толстой прочитанной в жизни книгой был «Устав гарнизонной и караульной службы».

— Мне кажется, — весомо и авторитетно заявил он. — современная русская литература деградирует.

Воцарилось молчание, прерываемое бульканьем разливаемого по серебряным антикварным чаркам с гравировкой «Одна сотъя часть въдра», содержимого «фильдеперсовой» бутылки.

— Я вынужден согласиться с Владимиром. — произнес наконец Сикимякин, закусив шпротинкой вместе с хвостом. Вытер об себя руки и схватился за смартфон, — Читаем у Ильфа и Петрова, вот, пожалуйста, 1932-й год:

«Товарищ, есть вещь, которая меня злит. Это литературная обойма.

— Что, что?

— Ну, знаете, как револьверная обойма. Входит семь патронов — и больше ни одного не впихнете... Есть несколько фамилий, всегда они стоят в скобках и всегда вместе. Ленинградская обойма — это Тихонов, Слонимский, Федин, Либединский. Московская —Леонов, Шагинян, Панферов, Фадеев».

Видите, сколько раньше входило в литературную обойму. А сейчас в ней только три «патрона»: Пелевин, Акунин и Сорокин. Всё. Больше не влазит! Даже знаменитая сочинительница мадамских романов Дарья Донцова, как бы не были огромны тиражи её книг, проходит уже по другому ведомству, к искусству отношения не имеющему. А так, увы, есть только три кита. И больше ни черта. Как говорил Энди Таккер. И это наглядный показатель того, насколько современная литература съёжилась, скукожилась и усохла.

— Но количество далеко не всегда показатель качества, — вступил в дискуссию Владик Безмеинский. — Кого мы помним из той, прошлой обоймы. Даже не читали, а просто знаем? Кто такие Слонимский, Либединский? О Панферове тоже первый раз слышу.

— Лучше надо было учиться на факультете русского языка и литературы, дорогой Владислав. Если бы ты не прогуливал лекции, то знал: Панферов знаменит тем, что получив Сталинскую премию третей степени за роман «Бруски», арендовал с еще одним другом-писателем пассажирский пароход. И они двинулись вдоль по матушке по Волге, спаивая на своем пути все окрестные деревни. Премию они так обмывали. Третьей степени.

После месяца подобных бесчинств обеспокоенные директора колхозов стали слать в Москву жалобные телеграммы: «Уймите писателей, Христа ради! Уборочная горит синим пламенем, в поле никого нет, все пьяные валяются». А ты говоришь о Панферове не слышал. Крупный был писатель. С размахом.

— Ну вот я и говорю, что и в тогдашней литературе в сухом остатке тоже оставалось только три-четыре стоящих писателя, не больше.

— Вы оба всё перепутали. Ну при чем тут литературная обойма? Есть писатели, чьи произведения стали бессмертной литературной классикой, кого чтят и читают даже сейчас. Обойма времен Ильфа и Петрова — это литературная номенклатура. О них в наши дни, кроме специалистов, никто не помнит. И поделом. Унылые бруски строгали дяденьки. До Папы Карло не дорос никто.

— Это ты на «красного графа» Алексея Толстого намекаешь, и на бесстыдно спижженного им Пиноккио?

— Да при чём тут Толстой? От его литературного наследия в памяти народной ничего не осталось, кроме Буратино и правнука — Артемия Лебедева.

— Как это, не осталось? Я три раза смотрел «Хождение по мукам». И даже сейчас отчётливо помню, что когда Рощин покупал у торговки жареную курицу, он начал разговор с этой бабишей со слова...

— Забей! Кроме тебя канал «Культура» никто не смотрит. — Ништяковский снисходительно прищурил левый глаз и затянулся «Партагасом».

Безмеинский загрустил и стал понуро ковыряться в салате, выбирая креветки пожирнее.

А Сикимякин всё не унимался: — Но это тоже серьёзное достижение — двух буратин выстругать. Не каждому Папе Карло под силу. Вообще-то нет! Ещё Толстой памятен благодаря гениальному рассказу Солженицына «Абрикосовое варенье». Недолюбливаю Исаича за многословье, но рассказ просто шикарный! Уж он там всадил графу-лицемеру-приспособленцу по самую рукоятку.

— Не отвлекайся. Давай вернемся к животрепещущей современности. Кто из нынешних троих выдержит проверку временем? Кто пройдет горнило исторической перспективы с высоко поднятой головой и в блеске негасимой славы?

— Может и никто. Это сейчас они на слуху и на устах, а перестанут печататься, глядишь и уже через пару-тройку лет — забвение.

Ништяковский досадливо крякнул и даже слегка повысил голос: — Вот только не надо увиливать от прямого ответа, не надо. Факт деградации современной русской литературы налицо или не налицо?

— Да конечно налицо, — ответствовал Сикимякин с набитым водкой ртом, — Пелевин, Чхартишвили и Сорокин. Всё! Больше ничего нет в современной русской литературе, как бы и кто не пыжился. Боливар четвертого не выдержит. Да четвёртый и не нужен. Три писателя покрывают все нужды аудитории читающих интеллектуалов: Пелевин — психаделика, фантастика, Акунин — история, детектив, Сорокин — мяско, порнуха.

— Да вы просто сравните суммарные тиражи этой троицы и всех остальных, кто валяется на полках в книжных.

— Ну да! Пелевин — Филип. К. Дик в тандеме с Кастанедой, Акунин — Дюма-отец, а Сорокин — Маркиз де Сад. Всё сходится!

— А этот, ну который за социальную фантастику отвечает, который «Метро дветыщи, тритыщи». По его «Метру» даже игруху сделали. Отличный «шутан» получился, ящетаю.

— Вот и фпесду его, раз ты даже фамилии этого гения вспомнить не можешь. Настоящие писатели, они у всех на слуху и на устах.

Вдруг Ништяковский вздыбил к небу указательный перст, призывая к вниманию: «Литературная обойма. После публикации фельетона это выражение прочно вошло в русский язык советского периода как отражение реалий литературно-художественной жизни в СССР. Иносказательно: о нескольких популярных, известных писателях, которые, как принято считать, и есть вся литература страны (неодобр., ирон.)». — Зачитал он из интернета, после того, как с видимым усилием овладел оным в своем телефоне.

— Вот видите, — оживился мало пьющий, но алчно закусывающий Безмеинский. — «Неодобр. и ирон.». То есть существует «литературная обойма», но в неё далеко не всегда включены самые достойные. И ей, этой самой обоймой вся лучшая литература определённого периода не исчерпывается.

— Не то, что «не самые достойные». Туда настоящее жульё втирается. Вот например этот Слонимский — явный проходимец. В обойму влез наравне с Фадеевым и Леоновым. А что писал — неведомо. Зато наверняка потомки его жируют на трехэтажной даче в Переделкино, которую дедуля когда-то получил за труды свои графоманские.

— Да и Либединский — хорош гусь! А Панферов так еще и алкоголик.

— А что мы можем сказать про Шагинян, кроме того, что у неё было красивое имя — Мариэтта?

— Ну хорошо, если вы не согласны с тем, что три приведенных мною имени исчерпывают всю современную русскую литературу, назовите ещё. — и Сикимякин с победным видом разлил по новой. — Молчите? Вот и правильно делаете. Нету больше никого. Просто нету.

— И так было всегда! У тех же Ильфа и Петрова, смотрите: «В коллегию обязательно входят: ...Один ведущий писатель (лучше два ведущих или три; было бы, конечно, еще лучше человек семь ведущих, но столько не наберешь, нету)», — Ништяковский торжествующе блеснул на собеседников трехкаратным бриллиантом мальтийского перстня на волосатой сосиске пальца. — А вся великая русская классическая литература — это кто? Тоже только трое: Пушкин, Толстой, Достоевский.

— А Гоголь? А Чехов? Куда ты выбросил Гоголя с Чеховым? С ними — уже пять.

— Ладно. Но про действительно великих писателей советского периода ты же спорить не будешь: Ильф, Петров, Шолохов, Булгаков и Горький. Всё! Остальные — шелуха, за исключением Зощенко.

— А мне вот очень понравился роман Романа Трахтенберга «Путь самца». — застенчиво поделился с друзьями Безмеинский, — Всё очень жизненно там описано.

— Давай обсудим роман Романа в следующий раз. — отрезал Сикимякин, нарезал редкостный сервелат из мяса маньчжурского вепря и высокоинтеллектуальная беседа продолжила плавно набирать обороты.

Стол ломился от дорогих экзотических яств. А от дорогих экзотических пийств у него аж ножки разъезжались.

Среди закусок по праву доминировал «Бобр сыровяленый в подарочной упаковке» (по семь тысяч рублей за килограмм), производства ООО «Дико Вкусная Дичь».

«Сикимякин откушал бобра рублей на 750-800, а Ништяковский — проглот, уже перевалил за тысячу», — бескорыстно отметил про себя бережливый Безмеинский.

Бескорыстно, потому что бобра покупал не он.

И язвительно произнёс: — А ведь очень даже может быть, что пока вы тут бобрятину хищно пожираете, где-нибудь в сибирской глубинке под Биробиджаном скрипит гусиным пером при свете лучины этакий гений-самородок. И через сто лет во всех монографиях будет написано:

«В конце двадцатого, начале двадцать первого века русская литература находилась в состоянии глубочайшего упадка. За треть века, прошедшего после коллапса СССР, не появилось ни одного сколь-нибудь значимого писателя, ни одного достойного произведения.

И только в 2025-м году, с публикации дебютного романа Силантия Златопёрского "Туесок с нефтью", начался период подлинного ренессанса. Период, который историки-литературоведы по праву называют "Золотым Веком Новой Великой Русской Литературы".

А имя дважды лауреата Нобелевской премии, основоположника Новой Великой Русской Литературы — Силантия Златопёрского в скрижалях истории по масштабу таланта и размаху гениальности навечно встало в один ряд с Гомером, Шекспиром и Салманом Рушди».

— Получается, ты всё-таки соглашаешься с тем, что у нас сейчас действительно полный упадок и махровый декаданс по всему литературному фронту?

— Получается — соглашаюсь. — вздохнул Безмеинский и с тоской посмотрел на стремительно уменьшающегося бобра.

— Давайте всё-таки оперировать не предположениями и фантазиями, но фактами. Вот то, что мы на данный момент имеем в нашей литературе и кого мы там имеем — это и есть неоспоримый факт. Данность, реальность, на основании которой мы можем сделать вывод — пациент скорее мёртв, чем жив, или он просто так искусно притворяется. А через минуту вскочит и стремглав убежит за горизонт, в неведомые голубые дали небывалых творческих достижений. — Сикимякин величаво взмахнул рукой, показывая как далеко может убежать пациент.

Стоял бархатный субтропический вечер. Ветер ласково шебуршил пышные кроны трахикарпусов и гледичий. В розарии уютно журчали цикады. Отовсюду пахло шашлыком. Но надо было доедать бобра. Оставлять жалко — дорогой, зараза!

— Ведь проистекает же культурная жизнь, она деловито кипит, бурлит и исторгает. Появляются новые писатели, выходят новые книги, вручаются литературные премии. То есть — процесс развития идет. Вот только мы этого не ощущаем — на горшке почитать нечего.

— Это ты как-то замысловато загнул. А я скажу по-простому. Там есть свои менеджеры, продюсеры, селебрити и паблисити, там крутятся определенные деньги. И не сказать, что маленькие. Это жёсткий бизнес. Поэтому культурная жизнь и исторгает из себя на суд общественности только то, на чём можно заработать. Вообще любой вид искусства в современном мире, если не становится прибыльным бизнесом, чахнет и загибается.

— Например. — с сомнением в голосе спросил Безмеинский.

— Например, театр. Он все более походит на балаган, нежели на драматическое искусство. А все, чтобы привлечь зрителя. Привлечь и развлечь. Раньше театр действительно был храмом искусства. Сейчас, в большинстве своём — это низкосортное развлекалово. То же самое произошло и с литературой.

— А мне кажется, что так было всегда, во все времена. Шекспир свои гениальные пьесы тоже писал, чтобы бабки зарабатывать, побольше публики в свой театр привлекать.

— А я хочу высказаться о литературных премиях, — неожиданно перевел ход беседы совсем в другое русло Ништяковский, — Иного лауреата громкого почитаешь, и подумаешь: лучше бы я романом Устиновой давился, чем этой лабудой мозг себе ломал. Всё равно ничего не понял. Спасибо критикам — объяснили всю глубину и величие.

Да и вообще мир фестивально-премиальной литературы полон странностей, нелепиц и откровенных ебанашек. Вот совсем недавно прочитал о церемонии вручения премии «Книга столетия» в рамках Московской международной выставки-ярмарки. Цитирую наизусть из газеты: «Победитель получил в подарок драгоценное яйцо Ананова, внутри которого находится миниатюрная книга».

Я все понимаю — Ананов модный ювелир, не стал особо заморачиваться с оригинальной творческой концепцией, пошел по стопам Фаберже, и теперь его яйца тоже дорого стоят.

Я одного не пойму. Ну уж если у тебя такая фамилия, какого святого Онана ты хватаешься за яйца? Делай табакерки. Или брегеты, например. Вот «брегет Ананова» не вызывает никаких нареканий. А к одноименному яйцу уж очень много вопросов.

Ну какая проблема, ну изготовь ты главный приз в форме, ну я не знаю... В форме уха, например. Тоже очень хорошо будет смотреться в СМИ: «Драгоценное "Ухо" Ананова», «Знаменитое "Ухо" Ананова». Как звучит!

Сикимякин радостно захихикал: — Знаменитое «Ухо» Ананова. Если приложить к «Уху» ухо, слышно, как в «Ухе» шумит море.

А Безмеинский вдруг встал и, вытянувшись, как пионер на линейке, прочел стих:

«Жизни путь я начинаю заново — получил яйцо Ананова.

Счастью просто нет конца:

Со своими — три яйца!

Но радости быстро развеялся дым:

Я-то с тремя, а Ананов — с одним».

Раздались долгие, продолжительные, переходящие в чоканье чарок.

Закусив, Сикимякин спросил: — Простите, коллега, а кто такая эта Устинова, которую вы помянули в своей пламенной речи?

— Э-э, ну как бы это тебе доходчиво обьяснить? Вот если Дарья Донцова — это Стивен Кинг в мире дамского «палп-фикшн», то Татьяна Устинова — Клайв Баркер.

— Какой ужас!

Вы не представляете, как упоительны бывают вот такие вечера! Как хорошо и уютно сидится в теплой компании друзей и единомышленников. Как мирно и благостно становится на душе...

В результате — Ништяковский выбил Безмеинскому зуб своим «трёхкаратником». За то, что «этот либерасос позорный» назвал Шолохова «жалким плагиатором».

Но даже и это не столь важно, по сравнению с главным вопросом: зачем разводить камин в столь теплую погоду?

А затем, что, хотя вечер и выдался необычайно теплым, всё же это был зимний вечер в Гаграх.